"Общак времени: империя будущего" - новая глава "Когда стреляют в детей"
СПОЙЛЕР
Максим не сразу понял смысл сказанного. Слова прозвучали слишком спокойно и буднично, так обычно сообщают, что сломалась машина, сорвалась встреча или задерживается поезд. Стреляли в Анну. Только спустя несколько секунд сознание догнало услышанное. Анна. Дочь Ованнеса Григоряна. Та самая девочка, о которой они говорили в первую встречу в «Арагви», та самая, чью судьбу Максим когда-то изменил одним-единственным разговором.
Ованнес медленно поднялся, и хотя лицо его осталось неподвижным, Максим вспомнил рассказ Серго Ереванского о старой лагерной драке, когда молодой Григорян получил удар заточкой под ребро и не издал ни звука, пока врачи зашивали рану. Сейчас он выглядел точно так же — опасно спокойным.
— Жива? — спросил он.
— Жива. — Арам провёл ладонью по лицу. — Машина бронированная спасла. Пуля пробила стекло только частично, осколки посекли щёку. Врач говорит, ничего серьёзного.
Ованнес кивнул.
— Где она?
— На даче, под охраной.
Некоторое время никто не произносил ни слова, потом Григорян посмотрел на брата.
— Кто?
— Пока не знаем.
— Врёшь.
Арам вздохнул.
— Да.
В кабинете снова повисла тишина.
— Ворон?
— Люди Ворона. Похоже.
Ованнес медленно подошёл к столу, налил себе воды, выпил. Максим с тревогой наблюдал за ним, он ожидал ярости, крика, удара кулаком по столу, чего угодно, но ничего подобного не произошло.
— Подробности.
Арам сел.
— Девять вечера. Анна возвращалась с занятий. Возле перекрёстка на Ленинградском проспекте подрезали машину. Из «Жигулей» выскочил стрелок. Один выстрел, потом второй. Водитель успел уйти в сторону, охрана открыла ответный огонь. Нападавшие бросили машину и ушли дворами.
— Нашли?
— Нет.
— Машину?
— Краденая.
Григорян усмехнулся, очень нехорошо усмехнулся.
— Конечно.
Спустя полчаса они уже ехали за город. Ночной майский воздух врывался в приоткрытое окно, Москва постепенно оставалась позади. Максим сидел на заднем сиденье рядом с Арамом, впереди молчал Ованнес. Всю дорогу он не произнёс ни слова, и это молчание тревожило куда сильнее любых угроз.
Дача находилась среди соснового леса. У ворот стояли вооружённые люди, ещё несколько человек патрулировали участок. Когда машина остановилась, навстречу вышел врач.
— Как она?
— Нормально. Шок, порезы, сотрясение, но угрозы нет.
Ованнес коротко кивнул и вошёл в дом. Максим последовал за ним. Анна сидела в кресле у окна, на щеке белела повязка. Увидев отца, она улыбнулась неуверенно, почти виновато, словно это она доставила окружающим неприятности.
— Папа.
Григорян подошёл и осторожно коснулся её плеча. Максим впервые видел, как меняется его лицо. Куда-то исчезли жёсткость, холодная расчётливость и вечная настороженность. Перед ним стоял просто отец, уставший человек, испугавшийся за собственного ребёнка.
— Больно?
— Немного.
— Врач что сказал?
— Что я везучая. — Анна попыталась улыбнуться. — Представляешь, папа, я даже испугаться толком не успела.
Ованнес молчал, потом вдруг сел рядом и взял её за руку. Максим деликатно отвернулся.
Поздно ночью они вышли на террасу. Лес шумел под ветром, где-то далеко лаяла собака. Ованнес курил одну сигарету за другой.
— Это конец, — сказал он наконец.
Максим посмотрел на него.
— Конец чего?
— Переговоров.
— Ты был готов договариваться?
— Конечно.
— После всего?
— После всего. — Григорян выбросил окурок. — Ты думаешь, мне нравится война?
Максим промолчал.
— Любая война — это убытки, трупы, нервы, проблемы, проверки, предательства. — Ованнес покачал головой. — Но есть вещи, которые нельзя прощать. — Он посмотрел куда-то в темноту. — Когда стреляют в детей, разговор заканчивается.
Максим сидел молча, а потом неожиданно спросил:
— Вы ведь уже приняли решение?
Ованнес не ответил сразу.
Он ещё некоторое время смотрел в ночной лес.
Потом негромко сказал:
— Решение принял не я.
— А кто?
— Он.
Максим понял.
— Ворон.
— Да.
Армянин медленно покачал головой.
— До сегодняшнего вечера у него ещё был шанс стать противником.
Он сделал долгую затяжку.
— Теперь он стал врагом.
Максим хорошо понимал разницу. Противника можно уважать. С врагом можно договориться. Но существовали поступки, после которых человек добровольно выходил за пределы любых правил.
Ованнес словно прочитал его мысли.
— Мы много лет жили по-разному. Кто-то сидел. Кто-то торговал. Кто-то перевозил золото. Кто-то водил суда с контрабандой. Но существовали вещи, которых нельзя было делать. Не потому, что так написано, а потому что после этого человек переставал быть человеком.
Он впервые посмотрел Максиму прямо в глаза.
— Ребёнок не отвечает за своего отца. Если кто-то начинает стрелять в детей...
Он замолчал.
— ...значит, завтра будут стрелять во всех.
Максим почувствовал, что сейчас слышит настоящий кодекс старого мира. Не романтический, не киношный, а настоящий...