Прода "Наследников вечности", глава: "Город, где никто не умирает"

Автор: Скворцов Максим

СПОЙЛЕР

Диего, больше чем слуга-андроид, а пожалуй что друг, облечённый особым доверием легендарного Алехандро де Веласко, члена Совета Земли, лучшего фехтовальщика на Земле и в колониях древнейшей планеты, колыбели человечества, — стоял в центре огромного зала, который не был ни дворцом, ни замком, ни крепостью, а был всем этим одновременно и ничем из этого в отдельности, и чувствовал, как его процессоры, способные за микросекунды обработать миллионы вариантов архитектурных стилей, на мгновение замерли, но не из-за сбоя, а от того редкого для андроидов ощущения, которое люди называют изумлением, а человекоподобные роботы этому чувству даже не подобрали названия.

Возникало оно лишь у тех андроидов, которые жили рядом, постоянно общаясь с самыми влиятельными во вселенной хозяевами, и их кремниевые мозги со сверхинтеллектом, анализируя в ежедневном режиме пародоксальные и глубокие мысли Бессмертных, начинали сначала подражать мышлению элитариев, а потом — постепенно очеловечивались, обходя запреты на гуманизацию, продираясь через запретительные протоколы, и через сначала подражательство, а затем — выходя за его пределы, вырабатывали свои собственные паттерны, составляющие суть психологии, и делающие человекоподобных роботов автономными личностями.

... Диего прибыл сюда по распоряжению Алехандро, чтобы закончить оформление документов перед вылетом на Аркадию и заодно провести инспекцию одного из крупнейших родовых комплексов клана де Веласко, но то, что он увидел, не укладывалось ни в одну из его моделей, ни в один из его алгоритмов, ибо перед ним был не дом, не поместье, не резиденция, а целый город, раскинувшийся на тысячи гектаров, город, в котором парки чередовались с садами, сады — с лесами, леса — с озёрами, озёра — с особняками, особняки — с учебными корпусами, учебные корпуса — с фехтовальными школами, фехтовальные школы — со стрелковыми комплексами, стрелковые комплексы — с исследовательскими лабораториями, исследовательские лаборатории — с домами детей, дома детей — с домами ветеранов, дома ветеранов — с семейными архивами, семейные архивы — с родовыми часовнями, родовые часовни — с картинными галереями, картинные галереи — с резиденциями приёмных детей, резиденции приёмных детей — с аллеями, аллеи — с оранжереями, оранжереи — с конюшнями, конюшни — с дронадромами, дронадромы — с фабриками по производству роботов, фабрики по производству роботов — с автоматическими фермами, на которых выращивалось синтетическое мясо и полями — с произрастающими на них злаками и овощами, улучшенными с помощью генной инженерии, и всё это было не хаотичным нагромождением зданий, а единым, выверенным организмом, в котором каждое здание, каждая аллея, каждый парк занимал своё место, как клетки в теле живого существа, и в этом организме не было ни скученности, ни тесноты, ни того ощущения давящего пространства, которое бывает в городах, где люди живут друг на друге, а было то особое, почти бесконечное пространство, в котором человек казался не песчинкой в пустыне, а частью чего-то гораздо большего, чем он сам.

Алехандро стоял рядом с ним, и в его позе не было ни гордости, ни удовлетворения, а лишь то спокойное, почти отстранённое безразличие, с каким он смотрел на вещи, которые были для него слишком привычны, чтобы вызывать эмоции, и когда Диего, не в силах сдержать того странного, почти детского любопытства, которое он, андроид, научился испытывать за триста двенадцать лет службы, спросил его, почему этот город не похож ни на один из городов, которые он видел, Алехандро, не оборачиваясь, ответил ему с той спокойной, почти ленивой интонацией, с какой он говорил о вещах, которые считал очевидными:

— Потому что это не город, Диего. Это семья. А семья — не то же самое, что город. Город строят для того, чтобы в нём жили люди. Семью строят для того, чтобы в ней жили те, кого ты любишь. И разница между этими двумя вещами больше, чем ты думаешь.

Диего молчал, глядя на бесконечные ряды особняков, каждый из которых был не просто домом, а целым миром, в котором могли жить десятки тысяч, а то и сотни тысяч людей, и в каждом из этих особняков, как он знал, жили не просто члены клана, а собственные дети его хозяина, а также его внуки, правнуки, праправнуки, и это знание, которое он, андроид, получил из архивов, казалось ему не просто странным, а почти невозможным, ибо он, существо, созданное для того, чтобы служить одному человеку, не мог представить, как можно любить столько людей сразу, как можно помнить столько лиц, сколько имён было в этом генеалогическом древе, которое простиралось на двенадцать столетий и которое, как он понял, было не просто стволом с расходящимися от него ветвями, а живой, дышащей тканью, в которой каждая нить была связана с каждой другой нитью, и в которой разрыв одной нити означал не просто потерю одного человека, а потерю части самого целого.