Баба Зина, Рита и суп

Зевс не ошибся, на соседнем участке действительно маячила его любимая баба Зина. Завидев вышедшую во двор Риту, к забору подплыла сначала цветастая косынка, а следом ее владелица, кругленькая женщина семидесяти четырех лет, с трехлитровой банкой в руках. 

Банка запотела. Из-под марлевой крышки на всю улицу Первую Садовую плыл запах куриного бульона. Плотный, золотой, бесподобный запах, от которого Батон встал в вольере на задние лапы, а Ритин желудок громко напомнил, что кофе — это не еда, что бы там ни утверждала айти-индустрия.

— Ритка! — Баба Зина перегнулась через забор в своем проверенном месте, где штакетина была пониже, банка была водружена на столбик забора между их участками. — Принимай! Супчику наварила, куда мне одной столько съесть. И вот  — из-за спины явился сверток в газете, а теплый взгляд соседки зашарил по вольеру Зевса — шеи куриные, мне Толик-мясник отдал, собакам сваришь. Он тебе еще обрез оставил, зайдешь после обеда. Зевсика порадуешь кашкой понаваристей.

— Баба Зина, вы святая.

— Я практичная, — баба Зина передала банку через забор с ловкостью пограничного контрабандиста. — Когда твой Зевс гавкает — ко мне ни один жулик не сунется. Это ж сигнализация бесплатная! А сигнализацию надо кормить, это все знают... Ты сама-то ела?

— Ела, — сказала Рита.

— Кофе — не ела, — припечатала баба Зина. — Вон, щеки где? Нет щек. Я в твои годы, знаешь, какая была? Во! — она показала руками, какая. — А все почему? Суп!

Рита прижала теплую банку к животу. От банки шел жар и запах дома — не этого дома, а какого-то общечеловеческого, вечного, где всегда есть суп и кто-то, кто заставляет его есть.

— Спасибо, баб Зин. — и не удержалась — Вас канонизировать надо!