Любовь и смерть Таис Афинской. 2

Я вернулась мыслями в настоящее. Сейчас мы с тобой пойдём к нашему сыну. Мы длинным коридором прошли в детскую комнату. Сын спал. Я выгнала нянек. Внимательно осмотрела внешность Тиана.

— Я прикажу, чтобы тебя приготовили к встрече с сыном, — произнесла я, подходя к нему и касаясь его волос, пахнущих пылью папирусов и кедровым маслом. — Тебе выдадут одежды, достойные фараонов. Пусть он с детства видит, что его отец — не просто ученый, не просто грек, затерянный в песках Египта, а человек, чей разум равен божественному.

Тиан медленно повернул голову. В его глазах, глубоких и спокойных, как воды Нила в полнолуние, читалась печаль, которую я не всегда могла постичь.

— А ты часто видишь сына? — спросил он тихо. — Сколько раз ты его видела?

Я замерла. Вопрос застал меня врасплох, как удар копья. Я начала считать, перебирая в памяти редкие мгновения, когда суета двора и государственные дела позволяли мне выкроить час.

— Несколько раз, — ответила я, чувствуя, как внутри шевельнулось не привычное чувство вины, которое я тут же подавила гордостью. — У него есть кормилицы, Тиан. Пять женщин! Ни у одной царицы не было столько. Няньки, шутихи, лучшие лекари  следят за каждым его вздохом. Он окружен заботой, которой позавидовал бы сам наследник престола.

Я потянула его за руку, увлекая к колыбели, обитой золотом и слоновой костью. Младенец спал, разметав пухлые ручки.

— Смотри, — прошептала я, склоняясь над ним. — Он как Гор-младенец. Видишь, как он держит пальчик у губ? Как будто говорит «тсс» всему миру. Он копия Гора, Тиан. Он будет нашим богом-хранителем секретов и тайн. Ведь и наши встречи, и этот ребенок — всё остается для Птолемея тайной, скрытой за семью печатями.

Тиан смотрел на сына, и в его взгляде отражалось нечто большее, чем отцовская нежность — в нем была геометрия судьбы, которую он пытался вычислить.

— Тайны, Таис, — отозвался он, касаясь кончиками пальцев края колыбели. — Мы строим храм из секретов. Но боги не любят, когда их прячут в тени.

Я прижалась к его плечу, чувствуя тепло его тела, такое земное и такое необходимое.

— Пусть так, — ответила я, глядя на спящего ребенка, в котором слились моя воля и его мудрость. — Если мы обречены на тайну, то будем в ней величественны. Мы с тобой — как Серапис и Исида. Он — владыка незримого, а я — та, что дарует жизнь и хранит магию этого мира. Разве этого мало для двух смертных, решивших играть в богов?

Тиан промолчал, но его рука нашла мою. В тишине покоев, под присмотром спящего Гора, мы стояли, два заговорщика против времени.

Тиан медленно отвел взгляд от колыбели и посмотрел на меня. В его глазах, привыкших измерять углы падения солнечных лучей и траектории звезд, сейчас отражалось нечто иное — тревога человека, который понимает, что даже самая совершенная геометрическая фигура может рассыпаться, если основание ее зыбко.

— Ты говоришь о богах, Таис, — тихо произнес он, и его голос, обычно сухой и размеренный, дрогнул. — Но боги бессмертны, потому что они не знают привязанностей. Мы же... мы создали жизнь, которая не принадлежит ни нам, ни Египту. Он — наш заложник. Ты даешь ему золото и нянек, чтобы откупиться от собственной совести, но разве ты не понимаешь? Ему не нужны кормилицы. Ему нужна мать, которая не будет смотреть на него как на политический инструмент или живое доказательство нашей дерзости.

Я резко отстранилась, чувствуя, как внутри закипает привычный гнев, смешанный с горечью.

— Ты судишь меня своими мерками , Тиан! — мой шёпот был острым, как кинжал. — Ты думаешь, я не хочу взять его на руки, не хочу чувствовать, как бьется его сердце под моим? Но я — Таис. Моя жизнь — это танец на лезвии меча. Если я покажу, что этот ребенок — моё слабое место, Птолемей не просто отнимет его, он уничтожит нас обоих. Моя холодность — это его броня. Моя отстраненность — его единственная гарантия, что он доживет до того дня, когда сможет сам держать меч.

Я подошла к окну, вглядываясь в темноту. Где-то там, в лабиринтах улиц, бродили шпионы, и каждый шорох ветра казался мне шепотом доносчика.