Срыв Риты и явление Бастет (Иллюстрация к книге "Приют повышенной волшебности")
Отрывок:
Рита положила трубку. Посидела. Встала.
Дальше тело работало без нее. Тело вышло во двор, доковыляло до летней кухни, наложило последнюю кашу в ведро, взяло пакет с кормом. Разложило еду по мискам — симфония лая и мяуканья гремела вокруг, как из-за стены. Тело поменяло воду в мисках, почистило лотки. Тело сходило с Жучкой до опушки и обратно, потом с Зевсом, потом с Батоном в новой синей шлейке, потом с Алисой... нет. Алисы больше тут не было, Алиса была в семье, у себя дома, с девочкой, которой понравились ее ушки. Тело постояло у пустого угла вольера. Тело вернулось в дом, поднялось на мансарду.
И там, наверху, тело кончилось, и осталась просто Рита.
Она упала на кровать лицом вниз и зарыдала — сразу, без разгона, взахлеб. Она рыдала о Матильде, которая прожила с именем всего одну ночь. О ее глазах, виднеющихся из коробки. О маме, спросившей "ты же ее спасешь?". О Пирожке — был весной такой Пирожок, тоже коробка, наспех выпрошенная в ближайшем супермаркете, тоже клиника, тоже утренний звонок. О всех подобных коробках за два года. Слезы шли и шли, подушка мокла, а они шли, как будто прорвало что-то, копившееся месяцами за всеми "прорвемся" и "у меня стаж, я справлюсь".
— Хватит. Не могу больше... — бубнила Рита в мокрую подушку, и слова выходили распухшие, бесформенные. — Все... всех раздам... в хорошие руки, за год можно всех... и больше никого. Никогда. Ни одной коробки не открою... Потому что не в кредитах дело... и не в том, что я ем постоянно гречку да подачки, не в том, что я не сплю... я бы вообще не спала... а вот это. Когда ты готова на все, а сделать ничего не можешь. Когда ты бес-по-мощ-на... вот это самое страшное... я так больше не могу… не могу…
Никто не спорил с ней. Дом молчал. Только где-то на границе слуха, на самом краешке уплывающего сознания — она уже проваливалась в тяжелую, обморочную полудрему — возник звук. Мурчание. Низкое, ровное, огромное — гораздо больше, чем может выдать кошка весом три с половиной килограмма, — оно заполняло комнату, как вода, и в нем, как в воде, растворялись слова. Голос отличался от привычного, звучал не в голове, как всегда, а словно бы в самой комнате, отзываясь тихим эхом от скошенного потолка.
— Тише, маленькая. Тише. Ты сделала все. Она ушла с именем, в тепле, не одна — а это больше, чем дает этот мир многим... Спи. Спи и знай. Я ждала два года, чтобы убедиться, что ты моя избранная в этой жизни. Больше не жду. Спи, девочка моя. Теперь все будет иначе.
"Странный сон", — подумала Рита из последних сил. И уснула.
***
Зазвенел будильник, оповещающий о вечернем обходе. За окном свет был вечерний, низкий. Закат уже нависал над лесом. Рита села рывком, пытаясь отделаться от ощущения опухлости лица, словно она перед сном съела пять кило селедки. Сердце бешено колотилось, и ужас окатил ее раньше, чем вернулась память. Она проспала день. Прошел весь день. Обед. Она проспала дневную кормежку и выгул! Впервые, раньше ни разу, никогда…
— Не бойся, — послышался голос с подоконника. — Все сыты, кроме разве что меня.
Голос был низкий, бархатный, с царственной ленцой и очень знакомыми интонациями, отчего по спине прошел холодок. Теми самыми интонациями, которые Рита слышала у себя в голове и списывала на одиночество и живую фантазию.
Только сейчас он звучал в комнате. Вслух. Колебля воздух, как любой настоящий, всамделишный звук.
На подоконнике, в медовом вечернем свете, сидела Клеопатра. Хвост фирменно обернут вокруг лап. Глаза — золотые. Не "показалось-золотые", не "свет так упал". Золотые, как два маленьких солнца, и свет в них был свой, собственный.