Где-то на границе Сумеречных земель...

Слухи…

В таверне пахло дешёвым элем и дымом, что лениво тянулся из большого камина, щипая глаза. Поленья трещали, бросали на бревенчатые стены дрожащий золотой свет, и в этом свете лица посетителей казались старыми, уставшими, почти мёртвыми.

Никто не галдел, ни кричал. Даже не пел. Молодой парень, в дорожной, поношенной одежде и растоптанных сапогах, что читал весь вечер поэмы и напевал неизвестные мелодии без аккомпанемента, тихо сопел в дальнем углу, обняв свой пыльный, дорожный рюкзак.

За окнами сгущались сумерки. Такие, что хорошие хозяева уже спускают собак и запирают ставни. Такие, что предвещают не ночь, а нечто большее. Словно сама Тьма набралась сил и пришла, чтобы остаться. И только искры, что фонтаном рвались из камина, ещё удерживали её за порогом.

За барной стойкой стоял высокий тёмный эльф. Худой, как гончая, в жилетке на голый торс, с острыми плечами и длинными пальцами, что неспешно оттирали тряпкой подсохшую грязь с грубой, деревянной поверхности. Заострённое ухо его было усеяно дешёвыми серёжками — они тихо позвякивали при каждом движении. На мгновенье, когда эльф обернулся на скрип двери, что впустила очередного гостя, за краем его уха мелькнула алая татуировка — идеально ровный круг с жирной точкой в центре.

Пьяный полукровка за стойкой, что рассматривал бармена, перекошенным от алкоголя взглядом, не придал этому значения. Ему было не до знаков.

— На север, — пробормотал он, опустив глаза в пустой стакан. — Хочу на север. За хребет.

Бармен медленно перевёл на него взгляд и ничего не ответил, продолжая натирать стол.

— До тех земель никто не добирается, — продолжил полукровка, кладя хмельную голову на сгиб локтя на столе и постукивая грязным ногтем по прозрачной посуде. — И там никто не выживает. Так говорят…

Светлые брови дёрнулись вверх.

Запястья полукровки, выглянувшие из-под рукавов, были перетянуты старыми, врезавшимися в кожу шрамами — следами кандалов, которые он носил так долго, что они стали частью его. На шее, под потрёпанным воротом, темнело выжженное клеймо — грубая метка хозяина, который давно перестал быть для него человеком. Живым существом в принципе.

— Но если кто и добрался… — он поднял мутные, светлые глаза на бармена, — то становится частью огромной смешанной семьи. Там никто никого не притесняет. Не убивает. Не унижает. Место есть всем. Эльфам. Гномам. Людям. Полукровкам…

Он замолчал, ковырнув ногтем щербатую столешницу.

— Даже байю́ров там встречали.

Бармен усмехнулся уголком губ. Беззвучно. Холодно.

— Но откуда тогда слухи? — спросил он негромко. Голос его был тихим, как шёпот сухого тростника. — Откуда подробности, если туда никто не добрался, и никто не выжил?

Полукровка замер. Рот его приоткрылся, но ответа не было. Ни одного. Только треск поленьев и чей-то далёкий, сиплый храп из угла.

В таверне было, на удивление, тихо.

Он сглотнул, глядя в тёмные глаза бармену, и вдруг понял, что в этом взгляде не было ни насмешки, ни злобы. Только спокойное, почти жуткое любопытство. Так смотрят на муху, что ползёт по краю кружки с мёдом.

Полукровка полез за пазуху, выгреб горсть монет, потемневших от пота и грязи, и бросил их на стойку. Звон упал в тишину, как камень в колодец.

Он встал. Покачнулся. И, уже отворачиваясь, выдохнул:

— Мне всё равно нечего терять.

На мгновенье застыл, словно ждал ответа. Но ответа не было. Тогда полукровка шагнул. Дверь открылась сама, без скрипа. Внутрь вползла густая, как смола, Тьма. И он шагнул в неё, не обернувшись.

Бармен ещё долго смотрел на дверь. Потом поднял руку, коснулся алой татуировки за ухом и улыбнулся — впервые по-настоящему.

— На север, — прошептал он в пустоту, словно пробуя это слово на вкус. — Все бегут на север.

Он пододвинул к себе горсть монет, накрыл её ладонью и медленно сжал.

Снаружи сгущались сумерки. Но сегодня в них было что-то особенное. Что-то, что обещало скорую перемену.

***

Говорят, той ночью в таверне никто так и не уснул до рассвета. Даже парень с рюкзаком проснулся, хотя его никто не тревожил. Просто сел, прижал к себе вещи и смотрел на дверь — ту самую, что унесла пьяного полукровку в густую, как смола, тихую Тьму.

Бармен же до утра стоял за стойкой. Не пил. Не ел. Лишь иногда трогал место за ухом, где под дешёвыми серёжками спала алая метка.

А когда сумерки отступили, он вышел на крыльцо. Посмотрел на север. Туда, где заснеженный хребет разрезал небо, как старый шрам на континенте.

Его рот медленно растянулся в улыбке, оголяя два коротких верхних клыка – он словно получил ответ, которого так давно ждал.

Говорят, на севере и правда есть земли, о которых не поют песен.

Земли, куда не доходят ни короли, ни их псы.

Говорят, там принимают всех, не разделяя по крови.

Но кто рассказывает об этом — не возвращается.

А тот, кто возвращается, — никогда об этом не расскажет.