Танец

По роману Игоря Николаева "Зажигая мир" из цикла "Ойкумена".

В тоску вгоняет, изверг.

По-прежнему слабо, искренне улыбаясь, он взял обеими руками флейту, простую, без украшений. Дешевенький инструмент, купленный у старьевщика, но верный, как боевой товарищ. Наверняка с некой историей, которую – увы! – никто никогда не узнает. Может веселой, может грустной историей или даже трагичной. Один Господь ведает.

Хель, несмотря на рост, была все-таки пониже бретера, и глядела на мужчину чуть-чуть снизу вверх. Он обхватил ее талию, дивно тонкую, женщина распустила черную ленту, тряхнула головой, так что рыжие пряди рассыпались водопадом неяркого пламени. Положила ему руки на широкие плечи. Глядя на эту картину, Гаваль вдруг почувствовал острейшую печаль, словно шип всадили прямо в сердце. Момент был невероятно, удивительно красив, полон неисчислимых значений и смыслов… Но время неизбежно заставит его поблекнуть, стать прахом неверных воспоминаний, а затем безжалостно, необратимо поглотит. Ничего не останется…

Превозмогая серую печаль, менестрель поднес флейту к губам и заиграл. Мелодия была простая, безымянная и незатейливая, но из тех, что передаются от человека к человеку столетиями. В ней было мягкое очарование и светлая печаль, надежда и грусть. То, что нужно в минуты, когда душа потеряна, и чувства пребывают в смятении.

Гаваль играл для двух людей, странных, грозных, жестоких, чье прошлое было загадочным, а грядущее туманно и преисполнено неизбежных опасностей. Для тех, кто, сам, будучи в скудости, спасли незнакомца, случайного встречного. Не стали гнать, а взяли с собой, деля хлеб, и никогда не напоминали о неоплатном долге. Черный мужчина и белая женщина, бретер и убийца медленно танцевали, пребывая в мире, где не было никого и ничего кроме них двоих. Они смотрели друг другу в глаза, не отрываясь, и старая флейта рождала тончайшую, изысканную музыку.

Танец закончился, пара замерла. Гаваль, повинуясь моменту и наитию, заиграл иную мелодию, которую слышал один раз в жизни, давным-давно, когда безымянный нищий слепец играл в корчме за черствую корку и кусок старого сыра. Но сейчас юноша вспомнил ее, отчетливо, до последней ноты, будто сам придумал и довел до совершенства бесчисленными повторениями. Музыка была не танцевальная и вообще не радостная, она рождала мысли об осени, тихом дожде, что стучит за окнами в пасмурный вечер. О первых звездах, едва просматривающихся сквозь тучи, гонимые холодным ветром. Об упадке, естественном увядании, которое неизбежно, потому что все на свете ведает рождение и смерть, чтобы возродиться снова, пройдя через врата небытия.

Хель положила голову на грудь бретера и что-то тихо говорила, он же крепко ее обнял, прижав к себе. Свет ламп изменился, стал насыщеннее и в то же время удивительно мягче, отделив рубежом тьмы черно-белую пару от прочего мира. Гаваль играл, чувствуя, как слезы текут по лицу. Он понимал, что в эти минуты прикоснулся к подлинному искусству, хотя, должно быть, наоборот, Господь взглянул на смертного и одарил его искрой таланта. Увы, также музыкант понимал, что виртуозность преходяща, и не дано ему больше сыграть ничего столь же прекрасного. Но это неважно, ибо не было никакого «потом», лишь сейчас, и все шло в точности так, как следовало.

Черно-белая пара обнялась еще крепче, теперь уже он говорил что-то, а женщина слушала, деля с мужчиной тепло. Гаваль закончил игру и опустил, почти уронил бессильные руки. Один лишь раз прежде он чувствовал такое опустошение, но в ту ночь, когда погибла травница, и юноша отдал глаз, переродившись, то была тьма отчаяния. Сейчас же Гаваль чувствовал себя как чемпион Господа, создавший нечто великое, переплавив на то часть собственной души.

«Рукописи горят» - так сказала однажды Хель и была права. Но Гаваль также знал, не верил, а каким-то удивительным образом в точности знал, что музыка, сыгранная им в этот полуночный час, не исчезла, не потерялась в небытие, а растворилась в ткани бесконечного мира. Сделала его лучше, светлее и, быть может, добрее.

Неверными, дрожащими пальцами он сунул флейту за пазуху и тихонько вышел, затворив амбарную дверь.