Искупление сына Одина

Один двинулся с места неспешно, словно между ними не висели только что произнесённые слова, а всего лишь пыль старых битв. Он подошёл ближе, так что Тор увидел тонкие морщинки у уголков единственного глаза и лёгкий блеск стали под повязкой.
 — Сын, который не ценит жизнь смертных, — тихо произнёс Всеотец, — сам должен пожить среди них.
 Голос его был ровным, почти мягким, без грома и крика, но у Тора на миг перехватило дыхание, будто в грудь вогнали холодное копьё. Он хотел усмехнуться, отмахнуться от этой фразы, как от очередной притчи, но во взгляде Одина не было ни тени шутки.
 — Ты ходишь по Радуге, глядя вниз, — продолжил отец. — Самое время пройти по земле и поднять голову, чтобы увидеть тех, чьё существование ты считаешь пеплом под ногами.
 Тор презрительно дёрнул губой.
 — Пожить среди них? И что это изменит? — хотел бросить он, но слова застряли.
 — Я лишаю тебя божественного тела, — сказал Один так же спокойно. — Твоей силы. Твоего молота. Оставляю лишь способность лечить раны смертных и одно право обратиться ко мне с просьбой. Один раз.
 Комната будто отступила, стены с оружием размылись. Тор раскрыл рот, чтобы крикнуть, что это несправедливо, что богов нельзя судить мерками людей, но земля под ногами дрогнула, проваливаясь в пустоту.
 Он вскинул руку к знакомой тяжести у бедра, желая ухватиться за рукоять Мьёльнира. Пальцы сомкнулись в пустоте. Ни холодного металла, ни дрожащей в ладони силы — только воздух. Тор резко вдохнул, будто захлебнулся, и впервые за долгие годы почувствовал себя по-настоящему голым.
 — Отец… — сорвалось с губ, но голос прозвучал чужим, слабым.
 Один не приблизился и не отстранился, лишь смотрел, как с сына снимают невидимую броню. В его молчании не было злорадства, только тяжёлое решение того, кто уже видел, к чему приводит кровь.
 Свет Асгарда вдруг вспыхнул ярче, ударил в глаза и тут же разорвался, как ткань, разрезанная пополам. Золотые своды, оружие на стенах, силуэт отца — всё порвалось на сияющие лоскуты и исчезло.
 Тора обняла тьма, плотная, глухая, и в ней не было ни грома, ни песен Вальгаллы — только гул собственного сердца, впервые звучащий так, словно ему действительно есть что терять.

Тьма не просто сомкнулась вокруг Тора — она рванула его вниз, как волчья пасть. Он не видел ни неба, ни земли, только бесконечный провал, в котором нельзя было понять, где верх, а где низ. Тело крутило, выворачивало, будто его швырнули в бездонный колодец между мирами, и привычная опора Асгарда исчезла, словно её никогда не существовало.
 Грохот пира, смех асов, звон кубков, напев скальда — всё растаяло, как дым, унесённый ветром. В уши вполз другой звук: глухой, тянущийся, похожий на далёкий вой. Над ним ударил холодный поток воздуха, будто само небо хлестало его по лицу ледяными ладонями. Глаза слезились, хотя вокруг не было ни света, ни огня.
 Тор попытался ухватиться хотя бы за гром. Привычным усилием воли он потянулся туда, где всегда чувствовал тяжёлый, яростный отклик молнии. Пустота. Ни глухого раската в груди, ни знакомого дрожания силы в пальцах. Он снова рванулся душой, напрягаясь так, как напрягал мышцы в бою, но ответом ему стал только свист ветра в ушах.
 Впервые за все свои шестнадцать лет, прожитых в теле бога, в нём поднялось не раздражение и не злость, а чистый, холодный страх. Не за молот, не за славу, не за место в песнях — за то, что он сам может исчезнуть, как те смертные, о которых скальды поют всего пару строк. Мысль об этом царапнула сильнее любого клинка.

Читайте тут: https://author.today/work/513746