О том, как конунг Харальд Синезубый справлял праздник Йо...

... а, нет... не то...

Раз уж вышло мне отдохнуть в новогодние выходные, должно быть тут что-то околопериодное. И так как просто Новый год мы держим в весьма сомнительной работе, будут фрагменты Йоля/Зимнего Солнца/Карачуна/Нового рассвета. С традициями где, а где с гаданиями. А то, знаете ли, я немного Берлиоз... и лучше буду о хорошем, хоть и знакомые Аннушки трамвайные пути маслом не поливают...

- Между -

« Ряжеными ходили девки да парни по веси после Корачуна с неделю. Все выпрашивали сладостей да угощеньиц. Не себе, пращурам. Пару раз и Ласточка надевала шубу мехом наружу, мазала густой теплой сажей лицо, примеряла личину. За мальчика ее было принять несложно. Мала, худа и юрка — чем не постреленок. Сыпали в мешки всегда щедро, ведь жалеть гостинцев предкам считалось зазорным.

А если уж кому из подлеток казалось, что положили угощенья мало, так тут же собиралась малая ватага — чернить сажей оконные пузыри, унавоживать двери, смолить да обсыпать перьями пороги. Иногда, правда, делали шалости и просто так. Спросу было немного, всякий ряженый считался тогда за обиженного пращура.

На Люё не было ни Корачуна, ни ряженых, ни угощений. Только камни, море и лес, откуда давным-давно ушел последний лесовик, не иначе подыскавший дом просторнее и уютнее. На Скувое кроме камней и моря были лишь травы и овцы. И до сих пор не было снега, без которого Свэль не мыслила зиму. Рогнедь, правда, часто приговаривала, что дальше, где острова крупнее, есть и леса, и лежит порой снег, и она обязательно, стоит ей только выйти из дома не фрёкен, а фру, покажет Свэль эти места. Но до свадьбы Рогнеди было немногим больше, чем до конца Йоля. Да и, словенка знала, Гвендолин ее просто так не отпустит...»

***

«Свэль взяла у протягивающей ей Гвендолин полную миску воды, освобождая галлатку от ноши. Серебро ладони охолодило, вода же алые пятна оставила на коже — до того ледяной была.

— Зорко вглядывайся, — улыбнулась галлатка. Но словенке можно было и не напоминать.

Ходили по глади беспокойные круги, сталкиваясь и дробясь. Девушка внимательно вглядывалась в белое блестящее дно, стараясь лишний раз не сморгнуть подступающих слез, боясь лишний раз вздохнуть.

И словно туман над водой стелиться стал, темнеть стала вода в миске, из прозрачной становясь иссиня-черной, как ночное беззвездное небо. Заклубилось внутри что-то черное, воды темнее. И Свэль как дышать забыла от того, что в глади привиделось.

… Волосы звездного света бледнее по плечам рассыпаны, проворными змеями стекают, до икр опускаясь вниз. И платье белое, нитью серебряной расшитое, какое у людей никогда не встретишь. И старой кажется привидевшаяся девица, но лицо ни на день не стало старше дня надевания понёвы, словно хозяйка его не знает тока времени, словно не страшны ей чары Старости. Глаза, все еще по-молодому ясные, глядят холодно, насмешливо и зло. А губы, мертвенно-синие, страшные, в усмешку сложились недобрую.

И кажется красавица неласковой, грозящей бедами…

Свэль от стола отшатнулась, зеркало Гвендолин опрокидывая. Схватилась за оберег, на шее висящий, но тут же отпустила его, сердцем почуяв, что в этот раз он ей не поможет. С ужасом на стекающую вновь прозрачными струями воду поглядела. И показалось на секунду, что все как и прежде стало, что не видела они никого, а если и видела, то заснула случайно, вновь в морок угодив.

— Что… что обычно в нем видят? — решилась спросить Свэль, снова к столу подходя. Белая Стрела плечами пожала:

— Кто-то себя видит замужней, кто-то видит себя славным воином, которого все девки любят. Кому что предначертано, то и показывается...»

- Новый рассвет -

«После самой долгой ночи начиналась пора, когда каждый вечер надо было проводить за ритуалами. За прошедшие десять лет это стало просто очередной привычкой. Самым долгим по времени был ритуал, совершаемый всем Кругом. Он же был самым красивым. После всплеска природной магии снег еще долго опускался мягкими белыми хлопьями обратно на алтарь старого кромлеха. Подростком Талана украдкой пыталась поймать снежинки, надеясь, что никто этого не замечает. Впрочем, заметить мог разве что архидруид, который уходил всегда после того, как Круг покидал кромлех. Раньше ее его присутствие смущало, заставляло одергивать себя. Теперь, после того, как вскрылась правда, дурачиться она позволяла себе с куда большим спокойствием.

Мелькнула, исчезая в радужной пленке портала высокорослая фигура Фьялара, который обычно уходил в числе последних. Талана, оглядевшись по сторонам, спустила на плечи глубокий капюшон тепленькой шубки из котика, и принялась ловить высунутым язычком падающие снежинки. Как в детстве. Одна снежинка опустилась на нос и мигом растаяла, оставив нос мокрым. Это стало сигналом, что пора прекращать...»

***

«После заснеженного леса с пронизывающим почти до костей, несмотря на теплую одежду, ветром домик Таланы показался жарко натопленным. По праздничному обычаю свернулся над плетеным креслом колкий еловый венок, украшенный простенькими ленточками и чуть тронутыми, словно изморозью, серебрением шишками. Талана споро разулась, повесила на вбитый у порога деревянный гвоздик шубку и поспешила вглубь домика зажигать самодельные свечки. Она старалась. В Сингорне загодя готовили все к празднику, заставляя что сам город, что дома каждого жителя утопать в гирляндах, а столы ужасать размерами и разнообразием возможных блюд. Здесь же она была ограничена в возможностях. И все же ей удалось раздобыть вместо легкого вина сок, который она согрела со специями. И даже круглые пирожки с начинкой получились неплохими...»

- Последний Снег -

«С мокрых волос, после купания словно пахнущих могильной землей и горькой полынью, на тонкую рубашку мигом натекла ледяная вода. Ткань прилипла к телу и теперь неприятно холодила кожу, но Дель, ужасно бледная и без вымазанного мелом лица, молчаливо терпела все издевательства над собой.

Маленькая храмовница нетерпеливо дернула девушку за рукав, приказывая склониться. Она устала готовить строптивую герцогиню: та лишь вертелась и ерзала, шипела, когда служительница слишком сильно нажимала на губку, которой оттирала ошибочно принятые за грязь синяки. Сатакьели вела себя слишком живо для покойницы.

И все же, жрица дождалась, пока Ирондель склонит голову, и положила девушке на волосы перевитый алыми лентами венок из рябиновых веток. Дель выпрямилась, поправила крупные рябиновые кисти, чтобы те еще лучше лежали, и опустила вновь глаза. Продолжившая готовить «жертву» к выходу, дева, редкозубым гребнем принялась расчесывать все еще влажные пряди Сатакьели, заплела их нетугую косу, тут же, стоило выпустить из рук, хлобыстнувшую Идель пониже лопаток. По прикрытым векам провела смоченной в терпко пахнущей краске кисточкой из беличьего хвостика, раскрасила той же жирной карминовой мазью губы и (Дель вздохнула от облегчения), наконец, накинула на плечи Сатакьели тяжелую медвежью полость. Еще в обед во всем кроме распахнули окна и погасили очаги. Огонь остался гореть только в кухне да в зале, где будет идти тризна. В коридорах было темно и ужасно холодно.

Дель нехотя скинула войлочные туфельки и ступила босой ногой на ледяной деревянный пол. Путь до храма Вирлэ она бы нашла и с закрытыми глазами. Повторять правила Ирондель не требовалось.

Не говорить. Не смотреть. Не улыбаться…

Она — гостья из другого мира. Этот, живой, отказался от нее и не примет назад, пока Дель не закончит играть предложенную роль. И чем искреннее она будет сама с собой, Тьмой и окружающими, тем скорее все закончится. Бывшей жертве позволят одеться, выпить горячего сбитня, стереть с лица красный жир, а после разрешат говорить с живыми...

«...»

В храме Ветра и Тьмы было так же холодно, как и на улице. Люди ждали. Она видела их нетерпение, хотя каждый склонил голову и спрятал глаза, когда она проходила мимо.

Не говорить, не улыбаться, не смотреть…

С плеч сняли ловким движением теплую медвежью полость — ветер лизнул шею, провел ледяными пальцами вдоль позвоночника, где от косы осталась долгая светло-серая дорожка влажной ткани, погладил по такой же мокрой ткани на плечах и груди. И отпрянул, расстелился у ног холодным покрывалом.

Дель опустилась на колени перед статуей Вирлэ, украшенной в честь Бльодтёга ритуальным покровом из вороньих и соколиных перьев поверх белоснежного льняного платья. Наряжавшие не забыли даже головной убор из птичьих черепов, костей и пуха северной совы. Жрица поставила без единого слова перед Ирондель глубокую серебряную чашу, наполненную песцовой кровью. Положила длинный обсидиановый нож, никогда не тупящийся, острый как в первый день, и отступила в темноту, оставив Идель один на один с собственными мыслями, страхами и желаниями.

Ладонь, когда лезвие кинжала распороло кожу, чуть дрогнула, но девушка подавила в себе желание поморщиться и отдернуть руку, только стряхнула осторожно в сосуд кровь, шепча совсем тихо, как учили, заклинания. Поднесла медленно чашу к губам, сделала первый глоток, пачкая лицо, а там и шею с руками, пока поднималась с колен, и, поднявшись, резко выплеснула все на белый покров Изначальной Тьмы. Засмеялась легко и уронила к босым ногам чашу, тут же окропившую все вокруг тяжелыми липкими каплями.

Тишина, стоявшая в храме, рухнула под единым вздохом затаившейся толпы. Тускло мерцающие, скорее создающие тени, чем освещающие что-то, лампады полыхнули, зашипели дорогим маслом. Зашуршали перешептывания: жертву приняли, Тьма довольна, значит все будет хорошо, скоро вернется тепло, а там недалече лето…»

***

Пост вышел ну очень длинным, но в него не вошли ”Вертись, моё Колесо”, в котором тоже было что сказать про всякие разные ритуалы, отдельные рассказы про ту же Свэль и просто отдельные произведения.

И вообще, я что-то осознала, что Между и Снег немножко кладези всякого языческого непереработанного и переработанного. И если к ним вернуться, страшно, что выйдет (например, в ”Между” одна или несколько глав посвящены Локи. И главы тоже Йольские). М-ды...