Кто будет хранить очаг? (Суббота, однако)

Суббота пришла. Значит, продолжаем традиционный субботний флешмоб имени Марики Вайд.

Сегодня я решила вспомнить одну небольшую повесть, написанную в соавторстве с Ольгой Гусевой, — ... И очаг хранить наш будет. Но,  на самом деле, Оля Гусева  была не единственным соавтором — современная сюжетная линия разрабатывалась совместно с другой Олей — моей самой близкой подругой. Она как раз гостила у меня на даче в нынешние зимние каникулы (и мы вместе придумали ещё один сюжет ).

Главную героиню современной части повести  ... И очаг хранить наш будет я  назвала Лизой в честь дочери моей подруги (а Вадимом, кстати, зовут её любимого мужчину). Эта повесть была опубликована издательством "Перископ-Волга" в сборнике "Книга посвящений", и я подарила реально существующей Лизе эту книгу.

А сейчас давайте познакомимся с главными героями современной сюжетной линии повести — Лизой и Вадимом.

Первый день отпуска, он же первый понедельник лета, выдался плаксивым. Небо слезливо истекало мелким, нудным, почти осенним дождём. Но, несмотря на окружающую сырость, Лиза вооружилась лейкой и пошла в парник – огурцам в стеклянном грин-хаусе надеяться на небесную влагу не приходилось. На круглом столе в углу веранды осталась пустая кружка с кофейной гущей на дне, а под ней – лист бумаги в клеточку форматом в половину А-4, рядом – остро заточенный простой карандаш.

Занятая поливкой огурцов Лиза не увидела, что к ней в гости пришёл новоявленный сосед, недавно купивший участок на соседней улице, наискосок через заросшую ивняком канаву.

Немного растрёпанный длинноволосый блондин в «тактической» спецовке поднялся на веранду и долго осматривал резные столбы, державшие крышу – именно это порекомендовали ему сделать общие с Лизой соседи – Дима и Наташа.

Каждый из угловых столбов представлял собой деревянный брус 100х100, пропитанный морилкой цвета «махагон» и покрытый матовым лаком. Но не это было главным – крыша веранды опиралась на увенчивающие обе несущие опоры плоские макушки искусно вырезанных драконов – наподобие тех, что тысячу лет назад украшали штевни викингских драккаров.

Сообразив, что он тут незваный гость, лохматый блондин постучал в дверь, и пока он ждал ответа, его взгляд упёрся в лист бумаги на столе, придавленный рыжей керамической кружкой. Даже не в сам лист, а в строки, написанные на этом листе разборчивым женским(?) почерком. Это было похоже на стихи.

Гость стукнул в дверь ещё раз и, всё ещё надеясь на ответ, взял со стола листок со стихами. Стихи он любил. Не столько потому, что был знатоком и ценителем поэзии, сколько потому, что стихи всегда были основой песен, которые он писал для своей группы, выступающей три дня в неделю в одном культовом ресторане города. Музыку – и говорят, что неплохую, всё же консерваторское образование за плечами – его мозг генерировал спонтанно, а вот сочинять для своих песен красивые тексты со смыслом у него не получалось.

Стихотворение оказалось весьма необычным. Но именно таким, какие он любил – неординарным и сюжетосодержащим. В нём не было рифмы, но явно ощущаемый ритм завораживал. И мужчина прочёл зацепившие его строки ещё раз.

Отец Гу́ннхильд отказал мне —
недостойным показался.
Сватовство позорным вышло.
И хозяйкой в дом соседа
вошла Гуннхильд прошлым летом.

Я сдержу желанье мести,
пусть остынет, это блюдо
подавать горячим глупо.

Но зима уж миновала,
без хозяйки дом пустует,
ложе хладно и постыло.

Коня моря оседлаю,
на восход в поход отправлюсь.
Серебро меня не манит,
дева чуждая добычей
будет самой мне желанной.

Подарю я ей обручье,
шëлком вышиты наряды,
буду ей я добрым мужем,
а она женой мне станет,
матерью сынов и дочек,
и очаг хранить наш будет.

К середине стиха он уже слышал музыку, навеянную этими строками – в меру протяжную, в меру ритмичную, что-то в духе викингских баллад или тёмного нордического неофолка. Карандаш на столе нашёлся. И гость беспардонно уселся в чужое кресло, чтобы записать только что родившуюся мелодию. Теперь она всё чётче звучала у него в голове, обрастая деталями аранжировки, пока не оформилась в полноценную песню. Закрыв глаза, он стал напевать её. Сначала про себя, потом вслух, но тихо, практически не выговаривая, а только артикулируя слова. И в его воображении вспыхнула – словно бы сложилась из кусочков разноцветной смальты – живая, яркая, выпуклая картина, которая ширилась, раздвигалась, растекалась, обрастала плотью, пока не разрослась до целого мира...

(С картиной, которая сложилась в голове Вадима, читатели знакомятся во второй части повести. А стихотворение "Отец Гуннхильд отказал мне" я в своё время опубликовала в сборнике Песни огня и меча). 

А вот презабавнейший комментарий к повести (если что, это жесточайшая критика):

Когда уложили пять томов в одну главу...