Субботний отрывок. О тяжести принятия духовного падения близкого человека

Как хорошо на праздничных выходных – живёшь и не ведаешь, какой день недели, да и дела тебе до этого особого нет. А сегодня, оказывается, суббота) Спасибо Марике за еженедельное напоминание.

Сегодняшний отрывок посвящён последствиям морального падения героев первого Силуэта. Точнее, даже не последствиям, а мучительному осмыслению этого падения. Я однажды уже говорила о том, что Мирей и Нинель – этический центр мира Детей Богов, оттого и так страшно то, что случилось с ними. Первыми за их поступки несут ответ их близкие – сестра Нинель Карилия и брат Мирея Сафир.

— А каким… был твой брат?

— Был… — проговорил Сафир, и это слово отсекло Мирея-брата от Мирея-убийцы и помогло вспомнить.

— Он был невыносимым. Неугомонным. Дотошным, умным, смелым. Свободолюбивым и своенравным.

Сафир обхватил ладонями голову. В горле его встал ком. Он рос и рос, пока не стал размером со всего Сафира, загородив собой весь окружающий мир.

— У него было большое, сильное сердце, — просипел он и зажмурился – до красных кругов перед глазами, от которых опять затошнило.

Как же он ненавидит красный.

— Было… — повторила она. — Думаешь, он тоже больше не такой, как был?

— Он никогда больше таким не будет.

Это прозвучало, как приговор. Приговор, с которым Сафир не мог примириться, но который сам же и вынес.

Он закрыл лицо руками. Глупая малодушная попытка скрыться.

«Спроси, почему! — взвыл про себя Сафир, вцепляясь в свои волосы до треска. — Спроси, мне нужно кому-то это сказать. Не могу… Не могу больше думать об этом…»

— Почему?

Он опустил руки. Дыша через раз, поднял голову и посмотрел ей в глаза.

Он ждал, когда в них отразится ужас – он хотел, чтобы в них отразился ужас – и не прогадал.

— Их было три сотни, — сказал Сафир. — Там, на площади, где казнили твою сестру. Три сотни, наблюдающих за казнью. Три. Сотни. Человек. И он убил их всех.

Она отшатнулась, закрыла рот ладонями. Это не заглушило задушенного хрипа, вырвавшегося, казалось, откуда-то из самых недр её существа.

— Какой ужас…

— Да. Это ужас.

— Найл сказал, Нинель была мертва, когда вы пришли… Если он увидел её мёртвой и истерзанной посреди площади, полной людей… Ох…

Одна за другой сошли две волны золотистого сияния, рассыпавшись по земле мелкой кристальной крошкой. Явно пытаясь возобладать над собой, она часто дышала и отчаянно стискивала ладони на груди. Но взгляд, выражение лица выдавали с головой.

— Да, можно понять, почему он это сделал, — сказал Сафир, жадно ввинчиваясь взглядом в нормальную, естественную и беспристрастную реакцию. — Но разве это оправдывает его?

— Нет… — сказала она и поникла.

Нет. Нет, не оправдывает. И можно сколь угодно биться в агонии, но свершённого не исправить, как и не умалить тяжести этого чудовищного поступка.

Поступка, что удавкой стягивался у Сафира на шее всё сильнее и сильнее.

Мурыжила я Шедеврум часа два, получилось всё же что-то близкое, но все равно не то, конечно 

Взято отсюда: «Твой силуэт, озарённый надеждой», Эпизод девятнадцатый, в котором Сафир не ищет оправданий