Достоевская Шапочка (фрагмент черновика)

Он лежал на постели старухи, укрывшись её одеялом, и странное, почти невыносимое ощущение тяжести давило ему на грудь. Не от того, что съел — о нет! — а от чего-то иного, чему и названия-то подобрать не мог. В животе было тепло и полно, но на сердце — если только у зверя есть сердце, а он уже начинал в том сомневаться — лежал камень.

«Вздор, — думал он, закрывая глаза, — всё вздор. Я сделал то, что должен был сделать. Я — волк. Это моя природа. Это мой закон».

Но отчего же тогда он не ушёл? Отчего лежит здесь, в этом жалком человеческом жилище, среди запаха старости и пирогов, и ждёт чего-то? Чего — он и сам не понимал.

Дверь отворилась.

На пороге стоял Охотник — высокий, с ружьём за плечами, и смотрел на него тем особенным взглядом, каким смотрят люди, когда всё уже понимают, но ждут подтверждения.

— А ведь ты знаешь, — тихо проговорил Волк, и сам удивился своему голосу: он был слаб и надтреснут, совсем не такой, каким говорил с девочкой в лесу. — Ты ведь уже знаешь, зачем пришёл.

Охотник молчал. Он только переступил порог и прикрыл за собою дверь.

— Я мог бы броситься на тебя, — продолжал Волк, приподнимаясь на постели. Одеяло старухи сползло с его серой шкуры. — Мог бы, да. У меня ещё есть силы. И когти, и зубы — всё при мне. Но я не брошусь. Странно, не правда ли?

Он хотел было улыбнуться, но что-то бессильное и недоконченное сказалось в этом оскале. Не улыбка вышла — гримаса.

— Ты пришёл убить меня, — проговорил Волк, — и это справедливо. Я съел их. Обеих. Сначала старуху, потом девочку. Ту, что в красном. С пирогами и горшочком масла.

Охотник медленно снял ружьё с плеча.

— Не торопись, — сказал Волк, и голос его вдруг задрожал. — Прошу тебя, не торопись. Дай мне... дай мне сказать. Я должен сказать. Не тебе даже — себе. Себе самому. Потому что если умру молча, то так и не пойму — что же это было? Что я сделал? И зачем?

Он закрыл морду лапами, точно человек, и так сидел несколько мгновений.

И вдруг странное, неожиданное ощущение какой-то едкой ненависти к Охотнику прошло по его сердцу. Ненависти — за что? За то, что тот стоит и смотрит? За то, что пришёл? За то, что сейчас всему конец? Но он тут же поднял голову и встретил взгляд Охотника — суровый, да, но не злой. В нём было что-то вроде... ожидания. Или даже — понимания?

Ненависть исчезла, как призрак. Это было не то. Волк принял одно чувство за другое.

— Сядь, — сказал он вдруг. — Сядь, прошу тебя. Ноги, верно, устали. Лес велик. Ты долго шёл.

Охотник не сел. Но ружьё опустил.

— Говори, — произнёс он хрипло.

Волк облизнул пересохшие губы.

— Знаешь, я ведь не собирался... То есть собирался, конечно, но не так. Не совсем так. Я встретил её в лесу — девочку эту. Она шла к бабушке, несла пироги. И так просто со мной разговаривала! Без страха. Представляешь? Волк — а она без страха. Сказала, куда идёт. Сказала, где дом. Всё сказала.

Он замолчал, будто споткнулся.

— И я подумал тогда... Я подумал: вот глупое создание. Вот жертва. Сама идёт в пасть. Разве не естественно — взять то, что само даётся? Разве не в этом — закон?

— Какой закон? — спросил Охотник.

— Закон леса. Закон силы. Закон, по которому сильный ест слабого, а слабый — покоряется. Я ведь, Охотник, много думал об этом. Лёжа в своей норе, в темноте, голодный, злой — думал. И всё себя спрашивал: отчего я должен таиться? Отчего я должен бояться? Я — волк! Я — вершина! Я — тот, кого все должны страшиться! А я прячусь, скитаюсь, гложу кости... Зачем?

Глаза его загорелись лихорадочным огнём.

— И тогда я решил — попробовать. Проверить себя. Тварь ли я дрожащая — или право имею? Понимаешь ты это? Способен ли я переступить — или так и буду всю жизнь шакалом, довольствующимся падалью?

Охотник стоял неподвижно.

— Нет, — сказал он. — Не понимаю. Ты съел старуху и ребёнка. Что тут понимать?

— Всё! Всё тут понимать! — вскричал Волк с какой-то горячечной страстью. — Потому что это не про еду! Это никогда не было про еду! Я не был голоден — вот что самое страшное. Я был сыт. Накануне загнал оленя, наелся до отвала. Мог бы неделю не есть. А пошёл. Пошёл — почему?

Он вскочил с постели и заметался по комнате. Охотник поднял ружьё, но Волк не обращал на него внимания.

— Потому что хотел доказать! Себе — не им, не лесу — себе! Что я могу. Что я смею. Что никакой закон надо мной не властен — ни людской, ни даже звериный. Что если захочу — возьму. Наполеон... — он осёкся. — Нет, ты не знаешь, кто это. Откуда тебе знать... Но есть такие, понимаешь, есть такие, которым всё можно. Которые делают историю. А остальные — материал. Дрова для костра. Мясо.

— Девочка, — проговорил Охотник медленно, — не была мясом.

— Знаю! — Волк остановился посреди комнаты. — Знаю, что не была. Теперь знаю. Но тогда... Тогда я думал иначе. Тогда я лёг в постель старухи, надел её чепец — смешно, правда? — и ждал. И когда она вошла, когда спросила про уши, про глаза, про зубы... Знаешь, что я почувствовал?

— Что?

— Стыд. Стыд, Охотник! Она спрашивала — а мне было стыдно. Оттого, что я лгу. Оттого, что притворяюсь. Оттого, что через минуту... Но я же не мог остановиться! Понимаешь ты это? Уже нельзя было остановиться! Как тогда, с топором, когда... — он снова осёкся, тряхнул головой. — Нет, это не моё. Это чужое. Путаю.

Он опустился на пол, на все четыре лапы, и склонил голову.

— Я её съел, — проговорил он еле слышно. — Как и старуху. Она даже закричать не успела. Или успела? Я не помню. Не хочу помнить. Всё смешалось...

Охотник сделал шаг вперёд.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— А кому ещё? — Волк поднял на него глаза, полные какой-то страшной, почти человеческой тоски. — Кому ещё, если не тебе? Ты пришёл меня убить — значит, ты и есть мой судья. Мой единственный слушатель. Моя... Соня.

— Кто?

— Неважно. Забудь. Я брежу, должно быть. Но послушай, послушай ещё! Я должен договорить, потому что иначе — как же я умру, не договорив? Ведь это будет несправедливо. Неправильно. Не так.

Он снова заметался по комнате, и теперь в его движениях было что-то жалкое, почти умоляющее.

— Я думал — съем их и стану другим. Стану тем, кем хотел стать. Сильным. Свободным. Настоящим властелином леса. А что вышло? Что вышло, Охотник? Я лежу здесь, в чепце мёртвой старухи, и не могу уйти. Не могу! Ноги не несут. Как будто что-то держит меня здесь, в этом доме, среди этих стен, где пахнет пирогами и смертью...

— Совесть, — сказал Охотник.

— Совесть? — Волк остановился. — У волка — совесть? Это смешно. Это нелепо. Это...

Он замолчал.

— А впрочем, — проговорил он после долгой паузы, — а впрочем, может, ты и прав. Может, это она. Только я думал, что её нет у нас, у зверей. Думал, это только людское. А выходит — нет. Выходит, есть что-то такое, что больше голода, больше инстинкта, больше самой природы...

Он подошёл к Охотнику — медленно, не таясь — и сел перед ним.

— Знаешь, что самое страшное? Я ведь убил не их. Я себя убил. Того волка, которым был. Который бегал по лесу, выл на луну, был частью чего-то большого... Я его уничтожил. А взамен — что? Вот это? Эта дрожь? Эта тошнота? Эта пустота?

— Зачем ты не ушёл? — спросил Охотник тихо.

— А затем и не ушёл. Потому что бежать некуда. От себя не убежишь. Я это только теперь понял. Можно убежать от людей, от собак, от других волков. Но от того, что внутри — нельзя. Оно догонит. Оно всегда догонит.

Охотник медленно поднял ружьё.

— Постой, — сказал Волк. — Ещё минуту. Одну минуту.

Охотник ждал.

— Я хочу, чтобы ты знал, — продолжал Волк, и голос его стал вдруг спокоен, почти торжественен. — Я не прошу пощады. Я не хочу её. Я хочу только... чтобы ты понял. Чтобы хоть кто-то понял, прежде чем я уйду.

— Что понял? Ты вообще о чем?

— Что я не зверь. То есть зверь, конечно, но не только. Что есть что-то... Что мы, волки, тоже... Нет, я не умею сказать. Слова — это ваше, людское. У нас — вой, рычание, молчание. Но сейчас, вот сейчас, перед смертью — мне нужны слова. И их нет. Их нет у меня.

Он склонил голову так низко, что она почти коснулась пола.

— Прости меня, — прошептал он. — Не ты — они. Девочка. Старуха. Передай им, если есть куда передать. Если есть что-то там, за чертой. Скажи — волк просил прощения. Волк понял. Слишком поздно, но понял.

Охотник смотрел на него сверху вниз.

— Ты хочешь, чтобы я тебя убил?

— Да. Хочу. Это единственное, что теперь правильно. Единственное, что может быть искуплением. Ведь должно же быть искупление? Должно же? Иначе зачем всё это? Зачем совесть, зачем раскаяние, зачем эта мука, если нельзя её искупить?

Он поднял морду и посмотрел на Охотника — прямо, открыто, без страха.

— Стреляй. Только в сердце. Если оно есть у меня — стреляй в него. Чтобы сразу. Чтобы не мучиться больше.

Охотник поднял ружьё к плечу. Прицелился.

— Постой, — сказал он вдруг. — А если я их достану? Если разрежу тебе брюхо — они, может, ещё живы?

Волк содрогнулся.

— Не знаю, — прошептал он. — Не думал об этом. Но если есть шанс... Режь. Режь сейчас. Режь, пока я не передумал, пока не вернулся тот, другой, который хотел быть Наполеоном...

Охотник достал нож.

И в эту минуту Волк почувствовал что-то странное — облегчение. Как будто камень, давивший на грудь, вдруг треснул и рассыпался. Как будто темнота, в которой он жил последний час, начала рассеиваться.

— Спасибо, — прошептал он, закрывая глаза. — Это... это хорошо. Это правильно. Даже если они не выживут — это правильно. Потому что ты попытался. Потому что кто-то попытался спасти то, что я разрушил...

Нож вошёл в плоть.

Волк не закричал.

Он только подумал — в последний, уже уплывающий момент сознания: «Вот оно. Вот оно, то, чего я искал. Не власть. Не сила. Не свобода. Искупление. Возможность отдать то, что взял. Пусть не так, как взял. Пусть по-другому. Но отдать...»

И ещё он подумал — или ему показалось, что подумал, потому что мысли уже путались и таяли: «Если б я не съел их — я бы никогда не понял. Никогда не стал бы... тем, кем стал сейчас. Но какой ценой, Господи. Какой страшной ценой...»

Он услышал крик — детский, звонкий, живой.

Услышал — и понял, что девочка жива.

И это было последнее, что он услышал, прежде чем тьма сомкнулась над ним окончательно.

---

Охотник стоял над телом Волка, и в руках его дрожал нож. Рядом, на полу, сидела девочка в красном — живая, невредимая, только испуганная до смерти. И старуха — тоже живая, хоть и слабая, — лежала тут же, пытаясь понять, что произошло.

— Он просил передать, — сказал Охотник тихо, — что он сожалеет.

— Кто? — спросила девочка.

— Волк. Тот, кто вас... проглотил.

— Волк? Сожалеет?

— Да.

Девочка посмотрела на серое тело, уже неподвижное, уже холодеющее.

— Странный был волк, — сказала она.

— Да, — согласился Охотник. — Странный. Может быть, самый странный из всех, кого я встречал.

Он накрыл тело Волка старухиным одеялом и отвернулся.

За окном садилось солнце. Лес темнел. Где-то далеко выла волчица, зовущая того, кто уже никогда не вернётся.

И в этом вое было что-то такое, отчего Охотнику стало не по себе. Что-то почти человеческое. Что-то похожее на горе.