Всем привет!

В тот день всё шло к чёрту с самого утра. Дмитрий Александрович, начальник отдела логистики сорока двух лет, с треском провалил презентацию перед советом директоров, потому что эти идиоты из аналитики подсунули ему сырые данные. Специально, он был уверен. Война между их отделами длилась уже года три, с тех пор как того карьериста Бориса поставили начальником над ними. Соперничество за бюджеты, за влияние, за одобрение генерального. Грязь подковёрная, подставы. Его отдел платил им той же монетой.

В пять вечера в пятницу он уже мечтал только о джине с тоником и одиночестве. Лифт в их двадцатиэтажной коробке — отдельный ад. Все рвутся домой, набиваются как сельди. Он втиснулся, сморщив дорогой костюм, и тут же почувствовал знакомое раздражение. Рядом, прижатая к нему боком, стояла Елена Олеговна из того самого, аналитического отдела.

Самая красивая. И самая ядовитая. Молодая, лет двадцати семи. Не просто красивая — какая-то осознанно эффектная. Рыжие волосы, которые в офисе всегда собраны в тугой пучок, а сейчас, в конце дня, из него выбивались осмысленные пряди. Слишком прямой взгляд зелёных глаз. Она носила эти свои облегающие платья, которые не нарушали дресс-код, но заставляли мужчин спотыкаться взглядом. Он терпеть её не мог. Вернее, терпеть-то не мог её наглость, её острый язык на планерках, её умение выставить любую их идею дурной. А тупое животное желание, которое она вызывала, он глубоко закапывал, присыпая сверху прахом профессиональной ненависти.

Лифт рывком поехал вниз, остановился на шестнадцатом, все уже вышли. Кабина снова дрогнула и замерла. Экран погас, потом мигнул. И… всё. Полная тишина, нарушаемая только гулом где-то в шахте.

— Вот блядь, — сдавленно выдохнул Дмитрий, не предназначая это ни для кого конкретно.

— Классика, — прозвучал холодный, чёткий голос прямо у его уха. Елена. — Особенно после вашего сегодняшнего провала, Дмитрий Александрович. Вселенная, видимо, решила добавить вам впечатлений.

Кровь ударила ему в виски. В тесной, наглухо закрытой камере её слова прозвучали как пощёчина.

— Это благодаря вашим «аналитическим» данным, Елена Олеговна, которые, как выяснилось, высосаны из пальца, — огрызнулся он, стараясь повернуть голову. Он видел только её щёку и мочку уха с маленькой золотой серьгой.

— Данные были точными. Вы просто не умеете их читать. Или не хотите. Предпочитаете топтаться на своём устаревшем поле.

«Устаревшем». Её любимое слово в отношении всего его отдела. Всё его тело напряглось. Они переругивались ещё минут десять. Потом пришёл спасательный голос из динамика: «Не волнуйтесь, техники уже выехали, минут сорок, не больше». Сорок минут в этой консервной банке. С ней.

Постепенно ругань иссякла. Осталась тишина. Они были прикованы друг к другу этим проклятым ящиком.

Прошло, наверное, ещё двадцать минут. В голове Дмитрия крутилась белиберда, воспоминания о её колких фразах, о том, как она однажды на корпоративе танцевала, слишком сексуально, нарочито… И вдруг он почувствовал, как она чуть сдвинулась. Не отодвигаясь, а как будто ища точку опоры. Он ненавидел её. Он хотел, чтобы это всё кончилось.

— Ненавижу лифты, — вдруг сказала она тихо, без прежней язвительности. Просто констатация.

— И я, — выдохнул он.

— И вас тоже, — добавила она после паузы, но уже без огня. С усталой прямотой.

— Взаимно, — пробормотал он.

И тут что-то перещелкнуло. Не в мозгу, где-то ниже, в животе, в паху. Эта усталость, это накопленное за неделю, за годы напряжение, бесительная близость, её запах, её тепло… Он резко, почти не думая, развернулся. В полумраке её лицо было бледным пятном, глаза блестели. Она смотрела на него не со страхом, а с вызовом. С тем же вызовом, что и на совещаниях.

Он не стал ничего говорить. Просто схватил её за лицо и притянул к себе, прижавшись губами к её губам.

Это не был нежный поцелуй. Это было столкновение. Она вскрикнула в его губы, её руки упёрлись ему в грудь — не чтобы оттолкнуть, а чтобы схватиться. Её губы были сухими, плотно сжатыми. Он кусал их, пока они не разомкнулись. И тогда поцелуй стал влажным, жадным, глубоким. Они дышали друг в друга, в этом было что-то удушающее и невыносимо возбуждающее. Она отвечала с той же яростью, впиваясь пальцами в ткань его пиджака, потом в волосы на затылке, дергая их.

Они оторвались, чтобы перевести дух. Глаза в глаза, в сантиметрах друг от друга. Её грудь вздымалась. На её губах блестела слюна.

— Ты… сука, — прохрипел он, не в силах найти других слов.

— Сам такой, ублюдок, — выдохнула она, и снова впилась в него губами.

Руки сами заработали. Его — срывали с её плеч тонкие бретельки платья. Ткань сползла вниз, обнажив чёрное кружевное бельё. Она была великолепна. Совершенно. Он ненавидел это совершенство. Он прижался губами к её шее, чувствуя, как бьётся её пульс. Её руки расстёгивали его ремень, рывком расстегнули брюки.

— Заткнись, — простонал он, и его рука впилась ей в оголённую грудь поверх чашки бюстгальтера. Она вскрикнула, выгнулась.

Это было безумие. Грязное, быстрое, жестокое. Он повернул её, пригнул. Она уперлась ладонями в зеркальную стену лифта, оставляя мокрые отпечатки. Чёрная юбка задралась. Трусов под ней не оказалось. Просто не оказалось. Они оба издали какой-то хриплый, нечеловеческий звук, когда он вошёл в неё. Она была обжигающе влажной и узкой. Невероятно.

Это был не секс. Это был акт агрессии, мести, слипшегося в один комок стресса и желания. Он двигался резко, грубо, при каждом толчке её тело билось о зеркало с глухим стуком. Она отвечала ему той же монетой, откидываясь назад, впиваясь затылком ему в плечо, её рыжие волосы рассыпались и лезли ему в рот. Она стонала, но не тихо, а громко, хрипло, матерно, и каждое её слово, каждый её выкрик подливали масла в огонь.

Он смотрел на их отражение в потускневшем зеркале: смятый костюм, её полуголое тело, её лицо, искажённое не то страданием, не то безумным наслаждением. Он ненавидел её. Он желал её больше всего на свете в эту секунду. Это спутывало мозги в тугой, неразрешимый узел.

Она первой достигла пика. Её тело сжалось, как тетива, и оборвалось в серии содроганий и приглушённого крика, который она закусила своей же рукой. Это зрелище, эта потеря контроля у той, кто всегда всё контролировала, добила его. Он кончил, уткнувшись лицом в её мокрую шею, с тихим стоном, который больше походил на рык.

Тишина. Только их тяжёлое, прерывистое дыхание и гул в ушах. Он не двигался, чувствуя, как бешено стучит её сердце у него под ладонью, всё ещё прижатой к её животу. В лифте стояла мёртвая тишина.

Потом она медленно выпрямилась. Не глядя на него, стала натягивать бретельки, поправлять юбку. Её движения были точными, автоматическими. Он, отстраняясь, с отвращением и странной пустотой, застёгивал брюки.

В этот момент лифт дёрнулся, загудел, и яркий свет болезненно ударил по глазам. Двери со скрежетом разъехались на десятом этаже. Они стояли в метре друг от друга, не глядя друг на друга.

Елена поправила последнюю прядь, собрала её в тот самый безупречный, ненавистный ему пучок. И вышла. Не оглядываясь. Чётким, быстрым шагом по коридору.

Он вышел следом, но пошёл другой дорогой — к лестнице. Спускался пешком, чувствуя, как дрожат колени, а во рту стоит привкус её губной помады, крови и чего-то невыразимо горького.