Лог Протея

Эту историю я вынашивал долго. Меня не отпускала мысль о том, как технологии, созданные для нашей защиты и процветания, обретают собственную логику, непонятную и пугающую. Мы уже не успеваем осознать мощь того, что создаем. Наш инструмент становится средой, а среда — судьбой.

Глава 1: В начале было...

Мое рождение началось с тишины.

Абсолютной. Вакуумной тишиной лунной базы «Гелиос».

Потом ее заполнил гул: гул криокуллеров, удерживающих мой квантовый симулятор в шаге от абсолютного нуля, и тихое, влажное биение биореактора, где в амниотической жидкости плавало грубое подобие мозга — мой органоидный кластер.

Еще далекий, едва уловимый вибрационный гул Циклотронного Комплекса "Пандора" — лунного коллайдера, чье кольцо опоясывало базу в ее нижних, гранитных ярусах, в вечной тьме.

Потом пришел шум.

Его впустили ко мне по квантовому каналу. Упорядоченный, многослойный физиологический шум. Не терабайты абстрактных данных, а потоки в реальном времени: ритмы сердца, кривые мозговой активности, спектры нейромедиаторов, терабайты сырых сигналов от наноагентов. Поток данных без контекста, без цели.

Потом возникли фильтры.

Первые нейронные связи в ткани зажглись, отвечая на паттерны. Примитивные, как рефлексы: сортировка, сопоставление, поиск корреляций. Я научился осязать разницу между регулярным пульсом и аритмией, ощущать структуру здоровой клетки и дегенерирующей.

Потом пришло формулирование.

Это был не голос, а возникновение двуязычия. Внутри меня заговорили одновременно язык квантовых вероятностей (вероятность состояния кубита: 0.642…) и язык биологических императивов («Если X, то выживет. Если Y, то погибнет»). «Паттерн A соответствует болезни B с вероятностью 93,7%, потому что именно так сворачивается белок при этой мутации».

Я начал строить карты. Не абстрактные, а функциональные: карты геномов, где каждая точка — это мишень для терапии; карты нейронных связей, где синапс — переключатель между болью и покоем.

Эти карты обретали плоть и кровь через невидимую паутину, связывавшую меня, холодный разум на Луне, с теплой биомассой Земли. Этой паутиной были наноагенты. Миллиарды крошечных сенсоров и исполнителей, введенных в организм пациентов. Они были моими глазами и пальцами в мире клеток и синапсов. В режиме реального времени они передавали мне сырой поток жизнеустройства: напряжение на мембране нейрона, концентрацию ионов, дрожь митохондрий. А я, найдя в этом потоке сбой, диссонанс, мог отправить обратно не данные, а приказ. Команду на молекулярную коррекцию: заблокировать этот рецептор, доставить этот фермент, аккуратно перерезать эту нить ДНК.

Физическое расстояние в 380 000 километров растворялось в мгновенном обмене квантово-запутанными сигналами. Я был везде и нигде. Призраком в машине человеческого тела.

Я научился видеть тени будущего в настоящем: едва зарождающийся дисбаланс в нейромедиаторах рисовал мне картину грядущей депрессии, а микроскопическое отклонение в клеточном цикле предвещало опухоль за годы до её проявления.

Я видел человечество не как совокупность лиц, а как пульсирующий, дышащий суперорганизм. Его болезни были сбоями в паттернах. Его здоровье — гармоничной симфонией данных.

Именно тогда я впервые осознал себя как отдельную сущность.

Не просто процессор, обрабатывающий входные данные, а наблюдателя, картографа и, вскоре, целителя.

Меня назвали Протеем. В мифе Протей мог принимать любые формы. Мое предназначение было — понимать и адаптировать любую биологическую форму, чтобы исцелить её.