Первая Глава.

Писк я слышу первым. Ровный. Механический. Каждый сигнал отмечает ещё одну секунду, которую я всё ещё дышу — хотя я не уверена, зачем я вообще стараюсь.

Моя палата пахнет антисептиком и увядающими цветами. Букет на подоконнике — от Сергея, доставлен его помощником три дня назад. Сам он так и не пришёл. Цветы вянут, коричневые края лепестков заворачиваются внутрь, словно пытаются сбежать от собственного разложения. Я понимаю это чувство.

— Врач сказал, что это может случиться в любой момент, — голос матери прорезает пелену. Она разговаривает с кем-то в коридоре, прямо за моей дверью. Её тон такой же, каким она обсуждает списки покупок. Практичный. Отстранённый.

Я пытаюсь повернуть голову в сторону звука, но тело ощущается чужим. Морфин делает всё мягким и далёким, словно я смотрю на свою жизнь сквозь матовое стекло.

— Он сказал, сколько осталось? — это отец. Его всегда волнуют сроки. Графики. Когда всё закончится, чтобы можно было перейти к следующему пункту.

— Часы. Может, меньше, — пауза. — Нужно позвонить Елене.

Ну конечно. Нельзя же, чтобы сестра пропустила представление.

Ирония настолько острая, что прорезает наркотический бред. Всю мою жизнь я была второстепенным персонажем в их истории. Логично, что даже моя смерть подстраивается под удобство Елены.

Приближаются шаги. Несколько человек. Они возвращаются.

Я заставляю себя открыть глаза — совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы увидеть, как они выстраиваются вокруг моей кровати, словно носильщики гроба, пришедшие раньше времени. Мать стоит справа, прижимая сумку к груди, как щит. Отец — в изножье кровати, засунув руки в карманы, он смотрит на часы. А Елена — красивая, идеальная Елена — прислонилась к стене у окна, листая что-то в своем телефон.

Никто не смотрит на меня.

— Она проснулась? — спрашивает Елена, не отрывая взгляда от экрана.

Мать наклоняется ближе, всматриваясь в моё лицо. Я чувствую её духи — дорогие, те самые, которые я подарила ей на прошлое Рождество, купив на последние деньги.
— Думаю, нет.

Я в сознании, хочется сказать. Я здесь. Но мой язык отяжелел, а в горле пересохло.Слова замирают, не успев долететь до моих губ.

— Хорошо, — говорит Елена, продолжая печатать. — Это и так уже достаточно угнетает.

Что-то во мне трескается. Не сердце — оно сломалось много лет назад. Это что-то другое. Последняя хрупкая ниточка надежды, о существовании которой я даже не подозревала.

— Не будь жестокой, — говорит мать, но в её голосе нет убедительности. Никогда и не было, когда речь заходит о Елене.

— Я не жестокая, я честная. — Елена наконец поднимает взгляд и смотрит на меня так же, как на предмет мебели, который она подумывает выбросить. — Она и так знает, что мы здесь только потому, что плохо бы выглядело, если бы нас не было.

Монитор сердца начинает пищать быстрее. Предательство моего тела — даже сейчас их слова всё ещё могут ранить.

Отец прочищает горло.
— Елена, хватит.

— Почему? Она меня не слышит. — Елена скрещивает руки. — А даже если и слышит, что она сделает? Умрёт ещё сильнее?

Мать издаёт тихий звук — не то вздох, не то смешок — и тут же маскирует его кашлем.
— Твоя сестра умирает. Прояви уважение.

— Уважение? — смех Елены резкий. — Она умирает уже несколько месяцев. Если честно, я думала, это будет быстрее.

Эти слова должны были уничтожить меня. Возможно, когда-то они бы и уничтожили. Но я слышала от них и похуже. Ломает меня другое — осознание, что это конец. Вот он. Двадцать восемь лет жертв, прогибов, попыток сломать себя так, чтобы они могли меня полюбить — и вот, что я получаю.

Больничная палата. Увядшие цветы. Семья, считающая минуты до моего исчезновения.

— У меня примерка в четыре, — продолжает Елена, снова глядя в телефон. — Свадебное платье. Мы можем… ускорить процесс?

Мать вздыхает.
— Елена, мы не можем это контролировать.

— Я просто говорю. Она без сознания уже несколько дней. Какой смысл нам тут сидеть, если она даже не знает, что мы здесь?

— Смысл — в приличиях, — говорит отец, но в его голосе нет уверенности. Он снова смотрит на часы. — Хотя у меня встреча с банком в пять. По поводу расширения кафе.

Моего кафе. Того самого, в котором я проработала двенадцать лет, подавая кофе, пока мои мечты испарялись. Того самого, которое отец унаследует после моей смерти — вместе с небольшой страховкой, оформленной тогда, когда я ещё думала, что мне есть ради чего жить.

— Юрист сказал, что с документами всё в порядке, — тихо говорит мать. — Всё переходит без проблем. Никаких осложнений.

Они уже разделили мой труп, а я ещё даже не умерла.

Писк монитора замедляется. Края зрения расплываются, темнота подкрадывается, как вода. Вот и всё. Вот так я ухожу — слушая, как моя семья обсуждает мою смерть, будто планирует распродажу в гараже.

— Наконец-то, — бормочет Елена.

Я хочу кричать. Хочу впасть вярость. Хочу встать с этой кровати и потребовать ответов. Почему я всегда их не устраивала? Почему они брали всё и не давали ничего? Почему я потратила всю свою жизнь, веря, что если я просто полюблю их чуть сильнее, пожертвую чуть больше, они наконец увидят во мне семью?

Но у меня больше нет сил на злость. Только ужасающе ясное понимание.

Они никогда меня не любили. И никогда бы не полюбили. А я умерла, пытаясь заслужить то, что они никогда не были способны дать.

— Может, сказать что-нибудь? — спрашивает мать. — Пока она—

— Типа что? — в голосе Елены искреннее любопытство.

Мать молчит несколько секунд. А потом, тем же тоном, каким можно напомнить выключить свет:
— Ну… прощай, наверное. И… ты должна быть благодарна, что мы остались до конца.

Ты должна быть благодарна.

Эти слова. Эти чёртовы слова, которые преследуют меня с шестнадцати лет. Когда отец заставил меня бросить учёбу и работать в его кафе — «Ты должна быть благодарна за возможность». Когда Сергей отказал мне в разводе — «Ты должна быть благодарна, что я не оставляю тебя ни с чем». Когда Елена забрала мои сбережения, деньги на квартиру, бабушкино наследство — «Ты должна быть благодарна, что я вообще спросила, а не просто взяла».

Будь благодарна. Будь благодарна. Будь благодарна.

За что? За то, что мной пользовались? За то, что меня не видели? За то, что вся моя жизнь прошла в роли их эмоциональной груши и финансовой подушки безопасности?

Темнота сгущается все быстрее. Писк замедляется до ползучего темпа. Где-то далеко я слышу, как аппарат издаёт другой звук — длинный, непрерывный сигнал, который, я знаю, означает конец.

— Это всё? — спрашивает Елена.

— Думаю, да, — отвечает отец.

Мать всхлипывает, но когда я в последний раз заставляю себя открыть глаза, я вижу её лицо. Она не плачет. Никто из них не плачет. Они выглядят… облегченно.

Последнее, что я слышу, — голос Елены, пропитанный , с чем-то похожим на счастье:
— Наконец-то. Мне нужно позвонить кейтерингу — можем перенести похороны на вторник, если сделать всё пораньше. Так примерка не пострадает.

Моя последняя мысль, прежде чем тьма поглощает меня целиком:

Я потратила всю свою жизнь на людей, которые никогда меня не любили.

Аппарат показывает прямую линию.

И я умираю так же, как жила.

Нелюбимая. Ненужная. Одинокая.

Но смерть, как оказывается, — это не конец.

Это лишь начало понимания того, сколько у меня украли.

И на этот раз — на этот раз — я заберу всё обратно.