"Слишком умный. ... Партия таких не любит". (1984)

Лицо Уинстона при упоминании Старшего Брата мгновенно выразило  туповатое рвение. Впрочем, нехватка энтузиазма не укрылась от глаз  Сайма.

— Не ценишь ты по-настоящему новоречь, Уинстон, — сказал он почти с  грустью. — Даже когда пишешь на ней, думаешь все равно на староречи.  Читал я, что ты пописываешь в «Таймс». Неплохо, но это переводы. В душе  ты держишься за староречь, за всю эту муть, все эти ненужные оттенки  значения. Не видишь красоты в уничтожении слов. Ты знал, что нет в мире  такого языка, кроме новоречи, чтобы его словарь из года в год  сокращался?

Уинстон, конечно, знал. Он улыбнулся — одобряюще, как ему  показалось, — но говорить не осмеливался. Сайм откусил еще темно-серого  хлеба, пожевал и продолжил:

— Пойми, вся суть новоречи в том, чтобы сузить диапазон мысли. В  конце концов мы сделаем криводум в принципе невозможным, потому что для  него не будет нужных слов. Каждое необходимое понятие будет выражаться  одним-единственным словом со строго определенным значением, а все  побочные будут стерты и забыты. В одиннадцатом издании мы уже вплотную к  этому подошли. Но процесс продолжается — нас с тобой уже не станет, а  он все будет идти. С каждым годом слов все меньше, заодно и диапазон  сознания продолжит потихоньку сужаться. Уже и сейчас, конечно, криводуму  нет никакого оправдания. Есть самодисциплина, управление реальностью.  Но в конечном счете и это станет не нужно. Революция завершится, когда  язык достигнет совершенства. Новоречь — это англизм, а англизм — это  новоречь, — припечатал он с самодовольством догматика. — Тебе, Уинстон,  никогда не приходило в голову, что самое позднее к 2050 году на свете не  будет никого, кто бы понял этот наш с тобой разговор?

— Кроме... — осторожно начал Уинстон и тут же остановился.

«Кроме масс», — едва не сорвалось у него с языка, но он вовремя  осекся: достаточно ли правоверно такое замечание? Сайм, однако,  догадался, что вертелось у Уинстона на языке.

— Массы не люди, — сказал он презрительно. — К 2050-му, а то и  раньше настоящее знание староречи выветрится. Вся литература прошлого  будет уничтожена. Чосер, Шекспир, Милтон, Байрон останутся только в  новоречной версии, не просто переделанные, а превращенные в свою  противоположность. Даже партийная литература изменится. Как можно  сохранить лозунг «Свобода есть рабство», когда упразднено само понятие  свободы? Интеллектуальный климат будет совсем другим. Да и вообще не  будет интеллектуальной жизни, как мы ее сейчас понимаем. Правоверность —  это когда не думаешь, потому что не нужно. Правоверность  бессознательна.

Рано или поздно, подумал Уинстон с внезапной глубокой  убежденностью, — рано или поздно Сайма испарят. Слишком умный. Слишком  ясно видит и слишком прямо говорит. Партия таких не любит. Когда-нибудь  он исчезнет. Это у него на лице написано.

1984 (пер. Леонид Давидович Бершидский)