Житие Аркадия Гайдара.

Гайдар – ребенок, которому дали власть убивать, один из самых поразительных примеров радикального ускорения жизни: в 14 лет – в Красной армии, в 16 – командир полка, в 18 – человек, лично отвечающий за репрессии и расстрелы.

Подросток командовал взрослыми, участвовал в карательных операциях. Не палач по призванию, а человек, которого история заставила делать то, что потом уничтожило его изнутри. Не злодей, а ребенок, поставленный в ситуацию абсолютной власти и абсолютной жестокости.Его психика не могла этого выдержать — и не выдержала. Уже в начале 1920-х у Гайдара начались тяжелые нервные срывы, алкоголизм, попытки самоубийства, длительные периоды психиатрического лечения. Революция использовала его до предела и выбросила, не признав ответственности за разрушенную личность. Он расплачивался не за предательство, а за лояльность. Трагедия Гайдара в том, что он оказался нравственно честнее системы, которой служил.Его лучшие книги — попытка искупить собственную вину, форма покаяния. Не случайно их главные мотивы: ответственность за другого, культ честности и самопожертвования, взрослый, который обязан защитить ребенка.Он не вписался в сталинский канон «счастливого победителя», будучи полезен режиму как символ, но небезопасен как человек — слишком нервный, нестабильный, «непарадный». Его трагедия — в невозможности быть ни официальной жертвой, ни официальным героем.

В 1941 году он не просто идет на фронт добровольно, он идет искупать вину, оказывается в партизанском отряде и погибает, прикрывая отход товарищей. Но смерть как искупление не отменяет ни сломанной юности, ни внутреннего ужаса.Советской системе Гайдар был нужен как чистый герой, а не как сломанный человек. Канонический Гайдар — это юный герой Гражданской войны, веселый, ясный, деятельный писатель, образец «правильного» советского человека.Психиатрические диагнозы, госпитализации, попытки самоубийства, алкоголизм означали бы, что революция искалечила его душу. А в советской культуре герой не имел права быть травмирован. Ранен физически, убит, терпит лишения – пожалуйста. Но никаких психических травм, потому что их нельзя превратить в плакат, в лозунг, в победу духа. Гайдар с нервными срывами — это не герой. Травма вместо романтики, героизма и сознательного выбора – не у нас в СССР.

Правильная советская биография – это путь от бедности через сознательную борьбу к победе. Гайдар в нее не укладывался, его путь через борьбу к власти, а оттуда к вине и психическому распаду невозможно использовать как образец для подражания. Поэтому в школьных биографиях говорили о «тяжелой болезни», о «последствиях контузий», о «переутомлении». Частный человек болен — история здорова.Да и книги его пришлось бы тогда читать иначе. «Тимур и его команда», «Голубая чашка», «Чук и Гек» перестанут быть «радостной педагогикой социализма», и превратятся в книги о вине, тревоге и искуплении. Окажется, что забота о слабом — это следствие травмы, что коллективизм — попытка восстановить утраченное доверие, а взрослый мир виноват во многих детских бедах. Если читать Гайдара не как «советского классика», а как трагического, травмированного автора, становится заметно многое, сто ускользало раньше.Один из главных его повторяющихся мотивов: взрослый мир подвел.Почти во всех ключевых текстах Гайдара взрослые отсутствуют или заняты чем-то, что важнее ребенка, или оказываются недостаточными.В «Чуке и Геке» отец — далекий, недоступный, молчащий, не присутствующий.В «Тимуре и его команде» дети вынуждены заниматься тем, с чем не справляются взрослые.В «Судьбе барабанщика» взрослые загадочно исчезают, оставляя ребенка, подростка практически на произвол судьбы.Может быть, именно этот страх остаться без взрослого и приводит к тому, что в гайдаровских текстах все должно быть организовано, расписано, согласовано, проверено. Этакая компенсация утраченного чувства безопасности, попытка создать мир, где никто не забыт и не брошен, все под наблюдением, под контролем, но не жестоким, а любящим, заботливым.Еще один повторяющийся мотив: «вернуться назад». Его герои все время возвращаются, исправляют, восстанавливают связь. Им, а с ними и автору, постоянно хочется вернуться туда, где «еще не ничего случилось». Если нельзя исправить прошлое, нужно бесконечно чинить настоящее.

«Тимур и его команда» в сущности есть фантазия об исправленном прошлом, в котором гиперответственный ребенок, каким сам Гайдар сделался слишком рано, берет на себя ответственность за взрослых, но только без войны и без насилия.Самый показательный момент — почему помощь тайная.Если бы это была пропаганда, то помощь была бы публичной, одобренной сверху, с наградой. У Гайдара же все делается втайне, без признания, даже с риском быть наказанным. Это прорыв внутреннего убеждения, что добро не гарантирует оправдания. Так чувствует себя человек, который пытался делать «правильное», доброе, а получилось черт-те что.«Голубая чашка» – это самое явное повествование о травме. Сквозь простой рассказ о разбитой чашке прорывается паника, страх необратимости, ощущение, что малейшая ошибка может разрушить мир навсегда. Масштаб переживания несоразмерен причине. Опасность возникает не из внешнего зла, а из хрупкости самой реальности.

Ни слова о войне, ни слова о насилии, чувство «все может внезапно рухнуть» идет напрямую от личного опыта.

Первый признак травмы: чувство вины без ясного понимания за что и перед кем. Человек, вроде действовал «правильно» — и все равно произошло непоправимое.Герои Гайдара очень часто чувствуют, что сделали что-то не так, но не знают, что именно. «Голубая чашка», «Тимур», «Судьба барабанщика» – почти везде.Еще интересно, что у Гайдара мало чистой радости. Есть облегчение, восстановление порядка, тишина после тревоги. Но почти нет просто игры, без цели, просто радости, без повода, просто смеха. Это мир светлый, чистый, но нерадостный.Даже знаменитый гайдаровский язык, афористичный, доверительный, легкий, тоже покажется другим. Короткие фразы, полное отсутствие рефлексии, минимум внутренних монологов. Так пишет человек, который боится заглядывать слишком глубоко.Но, может быть, секрет того, что Гайдар интересен современным детям, как раз в том, что осталось между строк. Книги его гораздо больше, чем советская пропаганда. Пропаганда устаревает, а метания души – вечная тема.