Уже совсем-совсем скоро

Фракия. Это слово всплыло из глубин, как обломок затонувшего континента. Холодные горы, на которые он низвергал свои ледяные выдохи. Воины, выбивавшие на щитах знак его спирали — знак вихря, уносящего душу. Они боялись его, но больше почитали и славили. Страх был честной монетой, за которую он платил бурями, очищающими землю и наполняющими паруса их кораблей.

Славное было время… Время его силы.

Потом начались склоки с прочими ветрами, мелкие пакости Зефира, вечное недовольство Эвра. Боги, как стая хищных птиц, дрались за клочки неба и соревновались за непрочную привязанность жалких двуногих. Разочарование пришло не сразу. Оно капало, как вода, точащая камень, тысячелетие за тысячелетием. Разочарование в титанах, слепых, как стихийная сила. Разочарование в «героях», этих куклах, которых дёргали за ниточки то боги, то их же собственное чудовищное тщеславие. Разочарование в самих богах, в которых оказалось слишком много человеческого.

И тогда Борей ушёл. Не в небытие — туда ещё никто не опоздал вернуться. В Гиперборею. Туда, где солнце садилось лишь для того, чтобы сразу взойти, в страну за северным ветром. Ведь он сам и был этим ветром. Там не было людей с их кровавыми требниками — лишь тени забытых существ, хрустальный лёд, поющий на ветру, и бесконечная, чистая ясность холода. В какой-то момент Борей почти стал частью пейзажа — вечным, благосклонным дыханием заснеженных пустошей. Жил как обычный челов… существо. Да, без поклонения, но и без ненависти. Без силы, льющейся извне, но и без долга. За всю его бесконечную жизнь это состояние было самым близким к покою.

Он застал и рассвет человечества, и закат богов. Если вдуматься, эти процессы проистекали один из другого, просто для их осознания требовалось много времени. И уж чего-чего, а времени у него всегда было в избытке. Что может быть ироничнее, чем измеряемое время для практически бессмертного существа?

Закат богов не пришёл с громом и молниями, он пришёл с тишиной. Сначала люди перестали слагать новые гимны. Потом старые начали забывать и намеренно искажать. Потом имена богов стали сказками, сказки — суевериями, суеверия — обветшалыми привычками. Боги не умерли — они не могли умереть, даже если б очень захотели. Но они потеряли себя, потому что их перестали кормить. Их перестали замечать, и они медленно усыхали, как деревья, чьи корни больше не достигают подземных вод. Одни впали в безумный сон, другие растворились в стихиях, которые когда-то являлись всего лишь их одеяниями. Борей смотрел на разворачивающуюся драму с ледяного своего порога и чувствовал, как тает и его собственная суть. С тех пор сила больше не лилась рекой — она сочилась тонкой горькой струйкой отравленных вод памяти. А потом иссяк и этот чахлый родник.

Сейчас Борей едва мог вспомнить, каково это — быть Смыслом, а не явлением.

Теперь, понятно, ни о какой Гиперборее и речи не шло. Её пожрали льды и время, а потом и льды отступили, открыв миру ещё больше места для суеты. Не те времена. Не те нравы. Всё ускорилось до мучительного визга. Слишком много сиюминутной потребы — в еде, в тепле, в острых ощущениях, в цифрах, мелькающих на экране. Слишком мало живы — той самой божественной искры, первозданной силы — в этих глиняных кувшинах, наделённых умом, да лишённых разума. Они научились летать выше птиц, рыть глубже кротов, но разучились слышать шёпот ветра в листве и видеть лик водяных сутей в ряби на озере. Мир стал плоским, шумным и… духовно бесплодным.

И всё же. И всё же...

Он вышел на опушку, за которой уже начиналась та особенная, напитанная волей Анны, сырость Заболотья. Вдали, сквозь стволы деревьев, мерцал тёплый огонёк — не костёр, а свет в окне их общего дома.

Пока рождаются живые и измененные, не следует терять надежду.

Ведь есть дети, два ярчайших светильника, обещающие многое. Есть Ника с её тихой, непоколебимой силой земли. Есть Вика, в лице которой древний огонь обрёл новый, яростный и целительный сосуд. Есть Анна, превратившая проклятие в долг, а долг — в дом. Есть Макс, сумевший пройти личные кризисы и ставший неугасимым маяком в нестабильном океане изменений Анны. Есть Саша, разорванная душа, которой ещё только предстояло стать целой. И даже Артём, этот упрямый человек, который изо всех сил цеплялся за рассудочность — он смог принять крах личного мира и искал новую точку опоры.

Да, они были слабы и малочисленны. И, если смотреть на вещи с высоты тысячелетий и из стратосферы, они обречены. Но в них Борей видел напряжённость бытия, которой так не хватало всему миру. Они не просто существовали — они боролись за право быть собой. И в этой борьбе, в этой хрупкой общности, он улавливал слабый, далёкий, но упрямый отзвук той самой живы — и это питало его. Больше того, это меняло в нём что-то косное, застарелое. Эти люди разделили с ним дом и кров — и он благодарно принял их щедрый дар. Не поклонение, а союз. Принятие в семью. Что может быть проще — и благороднее? В этом точно не было деградации.

Он остановился на краю тумана, отделяющего один мир от другого. За спиной оставалось выжженное поле, металлический хлам и вкус забвения. Впереди открывалась болотная темень, напитанная запахом прелых листьев. В отдалении звучал детский смех (Ника, наверное, дразнила Сашу).

В этом было обещание не покоя, но смысла.

Борей сделал шаг вперёд. Туман обнял его, как старый, немного надоевший, но единственный друг. Он возвращался. Не в Гиперборею. Не на Олимп. Домой. К последним, кто ещё мог разжечь в его остывшем божественном сердце нечто, отдалённо напоминающее надежду. И пока эта надежда теплилась, ему было за что сражаться — даже если сражаться приходилось не с титанами, а с бездушными железками, на сотворение которых кто-то глупый и жадный бездарно потратил лучшие годы своей короткой, суетной, одноразовой жизни.

Как всегда, за месяц до дня рождения, меня нахлобучило сезонной депрессией, но я, как и положено упрямой сволачи, ползу к поставленной цели Две трети «Борея» написаны, вероятнее всего, начну публикацию ещё до завершения рукописи. В любом случае я честно стараюсь вытащить себя из болота по примеру великолепного Мюнхгаузена, так что, пожалуйста, не теряйте