Рецензия на рассказ Ильи Deki Иванова «Цена угля»

Несколько дней назад я писала в блоге, что ищу произведение для вдумчивой рецензии. Одним из отозвавшихся был Илья Deki Иванов с желанием получить новый взгляд на рассказ «Цена угля». А так как откликнувшимся я обещала, что рецензия будет опубликована, но к рассказу добавить нельзя, то место ей в блоге. 

Атмосфера рассказа для меня, как провал в угольный пласт сознания между мифом и травмой. Текст балансирует между психологическим реализмом и хорором, и эта двойственность — его сильная сторона. А хоррор этот не о внешней угрозе, а о том, как внешняя угроза становится зеркалом, в котором человек видит свою собственную, внутреннюю тьму. 

Эта рецензия — попытка разобрать механизм рассказа на основе тех шестерёнок, которые стали мне видимы.

Анатомия опустошения.

Встреча с нечистью давит человеческую психику героев под прессом экстремальных обстоятельств. Автор совершает двойное погружение: в пласты угля, где скрывается зло облаченное плотью, и в пласты сознания, где рушатся последние механизмы защиты личности.

Кирилл с нерешёнными проблемами: алкогольная зависимость, отрицание, вытеснение травмы (смерть бригадира, опасность профессии). Его реакция на стресс — гнев, паника, затем регресс к инфантильным состояниям (попытка напиться, чтобы «не думать»). Это классический механизм психологической защиты через избегание и химическую регуляцию эмоций.

Старик – носитель глубокой травмы, приведшей к полной трансформации личности. Потеря глаза, шрамы, холодность, гиперпрагматизм. Он больше не идентифицирует себя полностью с человечеством, что видно по его манере говорить о людях и кобольдах с одинаковым отстранённым интересом.

Межличностная динамика: проекция, ненависть и зависимость.

Отношения Кирилла и старика строятся на проекции: Кирилл приписывает старику вину за свои чувства (страх, унижение), ненавидит его за «молчание» и «безразличие», то есть за то, что тот не удовлетворяет его потребность в контакте и подтверждении реальности.

В ситуации кризиса старик становится объектом зависимости — единственным источником безопасности и знаний. Кирилл переходит от ненависти к идеализации («воплощение совести»). Стокгольмский синдром в миниатюре.

Кульминация темы – превращение старика в Апостола. Человеческое тело как оболочка, которую можно сбросить, чтобы открыть иную, чудовищную сущность, как метафора глубокой психической травмы, которая настолько меняет личность, что прежний «человек» умирает, остаётся лишь носитель миссии – одержимости.

Мифологические корни.

Если рассматривать текст через призму германской/скандинавской мифологии, открываются любопытные трансформации:

1. В германской мифологии кобольды — духи рудников, но автор превращает их в нечто большее. Их связь с углём, подземным миром и разложением напоминает Нидхёгга  — дракона, грызущего корни Мирового Древа Иггдрасиль. Уголь здесь становится метафорой этих корней — тёмной, древней материи, которая питает не жизнь, а паразитическое существование.

2. Финальная трансформация старика содержит глубокую мифологическую параллель. Один в скандинавской мифологии жертвует глазом у источника Мимира за мудрость. Старик тоже потерял глаз, но не за мудрость — а в результате встречи с «сестричкой»-кобольдом. Он становится не всевидящим богом, а анти-Одином: если Один ведёт эйнхериев в Вальхаллу, то этот апостол служит «Великому Дремлющему», явно хтоническому божеству. 

3. Идея древнего существа, чей сон определяет хрупкое равновесие мира, отсылает к Мировому Змею Ёрмунганду, чьё пробуждение знаменует Рагнарёк. И упоминание Великого Дремлющего не оставляет место сомнению. Но здесь нет эпической битвы богов — есть тихое, ползучее заражение в уязвимых, заброшенных местах человеческого мира.

Интересно, что развитая синяя форма кобольда в рассказе — «сестричка»-инкубатор — уже выходит за рамки германо-скандинавских прообразов. Её образ, с щупальцами по всему телу и ртом-клювом, сближает её скорее с архетипами древних хтонических богинь-матерей или чудовищ вроде Горгоны, где женское начало связано не с рождением, а с порождением ужаса и смерти.

Мифологию преддверия апокалипсиса довершают отсылки к христианству. Например, атмосфера обреченного городка Лощь напоминает о «земле горшечника», места, купленного для погребения странников на предательские сребреники. А финальная цитата — «Первая печать сорвана!» — напрямую выводит локальную трагедию на уровень откровения. История перестаёт быть просто столкновением с чудовищем. Она становится провозглашением начала Конца, где Апостол — не жертва и не охотник, а вестник.

Психологическая достоверность.

Автор использует психологические механизмы не как диагноз, а как нарративный двигатель. Регресс Кирилла к инфантильности под действием алкоголя — не клинический случай, а метафора того, что в критический момент выживает не социальный индивид, а древний, доцивилизационный субъект. Его ненависть к старику — классический пример переноса: он проецирует на молчаливого соседа весь свой страх перед бессмысленностью, одиночеством, приближающейся смертью.

Однако возникает вопрос насколько сознательно психологическая глубина проработана. Чувствуется разница между, например, тонким описанием травматической зависимости («он стал воплощением совести») и почти мгновенным превращением Кирилла в боевого пьяницу («мозг опустел»). Эта неравномерность психологического рисунка выводит нас к ключевой проблеме рассказа. Главный вопрос — не «как победить чудовищ», а «какую часть себя придётся отдать, чтобы их победить, и останешься ли ты человеком после этой сделки».

Проблема тонального единства космогонического ужаса и мифопоэтики.

Текст существует в двух регистрах, и их соединение не всегда происходит органично. Когда эти пласты соприкасаются, рождается магия (как в сцене убийства старухи — бытовое напряжение взрывается сверхъестественным ужасом). Но иногда они существуют параллельно: диалоги с фразой «Вперёд бить чмошников!» и финальный апокалиптический крик на языке древнее жизни находятся в разных художественных вселенных.

Неявные параллели.

1. Уголь как коллективное бессознательное: Шахта, которая «убегает от людей, но недостаточно быстро» — блестящая метафора. Это не просто месторождение, а психическая субстанция: чем глубже копают люди (в землю, в свою психику), тем ближе подбираются к древним, чудовищным слоям, которые лучше бы оставить нетронутыми.

2. Кобольды как инверсия двергов: В мифологии искусные кузнецы, творцы магических артефактов. Кобольды здесь не просто портят руду, они анти-творцы: они не создают, а разлагают и пожирают. Их «мастерские» — это разлагающиеся тела, их «артефакты» — личинки.

3. «Профессиональная глухота шахтёров» — не просто бытовая деталь, а лейтмотив. Все персонажи “не слышат” друг друга (Кирилл — старика, диспетчер — Кирилла), и эта коммуникативная глухота предшествует физическому заражению. Кобольды лишь доводят до логического конца то, что уже началось: превращение людей в изолированные, не способные к эмпатии единицы.

«Цена угля» — перспективное к разработкам литературное месторождение с богатыми, но труднодоступными пластами. 

Автор добывает оттуда:

Уголь — мрачную, плотную атмосферу и социальный критицизм.

Руду — мифологические аллюзии, переосмысление фольклора.

И, кажется, немного урана — тот самый радиоактивный, опасный смысл о том, что травма и крайне экстремальные условия не закаляют человека, а трансмутируют его во что-то иное, возможно, столь же чудовищное, как то, с чем он борется. 

Из этого месторождения может вырасти как отличная самостоятельная повесть в духе мрачного фолк-хоррора, так и начало цикла. Миру, где из заброшенных шахт выползают древние сущности, нужны такие же повреждённые, полубезумные апостолы и охотники. При этом не обязательно будет и дальше опираться на использованную мифологию, а проложить шурф к пласту внутренней тьмы. Перспектива разработки очевидна: можно углубить психологический мост между регистрами (бытовым и мифологическим) или сделать мифопоэтику еще плотнее. Этот угольный пласт таит в себе алмаз — мрачный, с трещинами, но сверкающий неудобной правдой.