О городе, в который всегда возвращаешься

Взять хотя бы случай с Краурозой. Даже обросший легендами и вымышленными деталями, он был достаточно поучителен, чтобы всякий, имеющий мозги, принял его к своему сведению. Барбаросса знала это, потому что сама была знакома с его героиней, хоть и мельком.

Крауроза обитала в Унтерштадте три года, хлебая дерьмо наравне с его исконными жителями. Ад наделил ее смазливой мордашкой, но при этом таким ядовитым нравом, что она так и не смогла подыскать себе ковена. Даже отбитые суки из «Астреи» или «Фемического Суда», при виде которых дергается глаз у стражника, чурались такой сестрицы. Но, кажется, Крауроза не очень-то переживала на этот счет. Исторгнутая чудовищной бурлящей маткой под названием Шабаш, всецело предоставленная сама себе, она сколотила уличную банду из таких же оторв и премило жила, круша кистенем чужие затылки в ночных подворотнях. У нее не было ни злого шарма Панди, ни изобретательности, ни сноровки, однако это давало ей возможность запивать то дерьмо, которым потчует своих постояльцев Унтерштадт, дешевым вином – а большего ей и не требовалось.

На четвертом году обучения с ней случилась премилая оказия. В нее до смерти влюбился городской синдик[1]. Истории неизвестно, где эти двое свиделись, уж, по крайней мере, не на вечере вирджинальной[2] музыки и не на благотворительной лекции в пользу сироток. Может, судьба свела их в темном переулке – некоторые городские чинуши, поговаривают, страсть как любят переодевшись в рванину, посещать дешевые грязные бордели в предгорьях. А может, Краурозе в конце концов изменила удача и ее притащили в магистрат, где ее ждала незавидная участь – городской совет к тому моменту так устал от уличных грабежей, что разговаривал с юными разбойницами исключительно под треск дробимых прессом костей и клекот раскаленного масла. Но карта легла так удачно, словно ее демонический патрон сам тасовал колоду. Синдик влюбился в Краурозу без памяти, снял с нее цепи, а спустя неделю перевез в свой собственный дом на самой верхушке Миттельштадта. 

Головокружительный взлет для незадачливой полу-разбойницы полу-ведьмы.

У Краурозы начались сладкие деньки, да такие, что у ее прежних подруг рожи сводило от зависти. Прежде у нее не было пары целых башмаков – теперь к ее услугам были кареты и паланкины, а еще целая свора слуг, выполнявших ее приказы с собачьей покорностью. Прежде она хлебала пустую похлебку, в которой вода была самой питательной частью – теперь три повара не покладая рук стряпали для нее страсбургские пироги, фаршированные ананасами и налимьей печенкой. Вчерашняя разбойница, отмытая, завитая, затянутая в шелка и бархат, она вела жизнь графини, ни в чем себе не отказывая. От прежней жизни у нее остались разве что глаза – злые, разбойничьи, серые – Барбаросса как-то видела ее в окне кареты. 

Тысячи продрогших, исполосованных, изнасилованных сук из Унтерштадта выли от зависти, стоило кому-то вспомнить внизу ее имя. Дошло до того, что его начали украдкой вырезать на дешевых амулетах, сулящих благополучие и достаток. Черт возьми, тут было, чему позавидовать! Больше ей не приходилось утруждать рук кистенем, разве что табакеркой или пяльцами. На смену дрянным трактирам, где она хлестала вино в прошлом, пришли изысканные балы, может, не императорского уровня, но такие, на которые развращенные роскошью «бартиантки» могли бы разве что облизываться. В ее кармане звенело больше золота, чем она могла бы потратить, если бы засевала гульденами окрестные поля, точно рожью. Могла ли она мечтать о таком прежде, кутаясь в лохмотья, бродя до рассвета по своим охотничьим угодьями среди темных переулков?.. 

Сладкая жизнь быстро развращает душу. И чем больше дерьма и унижений пришлось этой душе хлебнуть на своем веку, тем сильнее ее кроет. Барбаросса не могла бы сказать это наверняка, ей самой сладкой жизни как-то не перепало, но пример Краурозы был поучителен. Ее хватило на полгода. Запертая среди роскоши и драгоценных побрякушек, вырванная, точно цветок из почвы, из привычного ей общества, лишенная обыденных развлечений, она в скором времени начала чахнуть на глазах. Драгоценные вина, которые она хлестала, вызывали у нее лишь изжогу. То ли дело дешевая дрянь, которую полагалось именовать вином в Унтерштадте, и которая теперь казалась ей нектаром. Балы – лишь смертную тоску и зевоту. Ей в жизни не приходилось видеть столько фригидных сук в одном месте! Кулинарные шедевры, которые, соревнуясь друг с другом, стряпали для нее синдиковские повара, обыкновенно отсылались обратно на кухню – ее желудок, воспитанный на подгнившем лошадином мясе и похлебке из потрохов, отвергал подобную пищу, заставляя ее мучится отчаянным несварением. Да и с супругом, судачили, все было отнюдь не гладко. Про магистратских шишек поговаривают всякое, особенно про их вкусы и предпочтения в постели, иной раз не чураясь самой ядовитой лжи. Но магистратский синдик, верно, в самом деле имел своеобразные представления об этой стороне супружеской жизни, потому что даже привычная ко всему Крауроза, которую тяжело было смутить развращенными нравами Унтерштадта, каждый раз выходила из супружеской опочивальни бледная, точно из пыточной камеры. 

Возможно, она стала бы одной из тех красивых молодых женщин, что чахнут и умирают от неизвестных причин ко всеобщему изумлению, и о которых лекари потом говорят «сердечная болезнь» или «душевная немочь». Но, будучи изворотливой сукой, сама нашла лекарство, и этим лекарством оказался Унтерштадт. Метод, который она изобрела, справедливее было бы назвать методом Максимилиана Первого Габсбурга, но Крауроза всегда изучала ночные переулки куда прилежнее учебников истории… 

По меньшей мере раз в месяц она надевала дорожный плащ, набивала карманы монетами и, улизнув через окно, отправлялась кутить в Унтерштадт, к своим былым товаркам. Каждое ее явление напоминало явление Фрау Хольды, сопровождающееся золотым дождем[3]. Не утомляя себя долгой рекогносцировкой, она обыкновенно брала решительным штурмом первый попавшийся ей на глаза кабак – и на следующие три дня он превращался в дворец Гелиогабала[4], сосредоточение бурлящего веселья и пьяной вакханалии. Вырвавшаяся из объятий дорогого супруга и скинувшая осточертевший корсет, Крауроза гуляла дерзко и лихо, как гуляют висельники в свой последний день. Насосавшись вина, била вдрызг тех, кто попадался ей под руку, потом их же тянула за стол, угощая немыслимыми для Унтерштадта яствами, заставляла петь с ней или тащила в койку – даже в Аду не знали, что на уме у этой крошки. Вчерашняя разбойница, вспоминая свое прошлое, закатывала такие пиры, что даже демонам становилось тошно. Палила из пистолетов по бутылкам или сшибала кистенем яблоки с чужих голов, иногда, впрочем, промахиваясь из-за выпитого – зубы на таких пирах летели что семечки, а по полу, бывало, невозможно было пройти из-за лежащих вповалку гостей, некоторые из которых были смертельно пьяны, другие же – до полусмерти избиты.

Барбаросса сама отчаянно хотела побывать на таком пиршестве – прекрасная возможность насосаться дармового вина и заодно поупражнять чешущиеся кулаки! - но Панди ей строго-настрого отсоветовала. «Слышь, Красотка, - сказала она как-то раз, когда разговор зашел об этом, - Не набивалась бы ты в свиту к Краурозе. Ни с приглашением, ни без. Ты думаешь, она от великой радости так гуляет? Думаешь, весело ей? Как бы не так! От сучьей тоски она бесится, от страха. Чует, что он приберет ее вскоре… Кто? Унтерштадт, кто же еще! Ты, сопля, поди не знаешь, что про него рассказывают? А Крауроза знает, будь уверена, она этих улочек побольше нас с тобой нанюхалась. Помнит здешние легенды, старая крыса... Унтерштадт не отпускает своих. Не хихикай, чтоб тебя! Но заруби на носу. Если старикашка Унтерштадт принял тебя в свое грязное царство, если явил милость и не свернул шею в первый же день, значит, ты ему приглянулась. Значит, он принял тебя под свое зловонное покровительство. Пошлет тебе теплый угол, чтоб уложить кости на ночь, миску помоев, чтоб подкрепиться, а может, еще и крепкий хер, если повезет. Но если ты приняла его помощь, не пытайся сбежать от него. А если сбежала – никогда не возвращайся обратно. Потому что если вернешься – он тебя прикончит». 

Красотка, которой лишь через полгода суждено будет стать Барбароссой, скривилась. Она подозревала, что в умнице Панди говорит ревность. Сама накрепко связавшая свою судьбу с Унтерштадтом, она давно отрезала от себя любые возможности подняться выше и, верно, хотела того же для своей компаньонки. Но… 

Но она оказалась права. Унтерштадт добрался-таки до Краурозы, хоть и не сразу.

В тот день она гуляла еще более остервенело, чем обычно. Быстро сколотив вокруг себя шайку праздных, охочих до угощения и веселья сук, она прошла торжественным маршем по переулкам, некогда кормившим ее, вспоминая старые добрые деньки и собирая дань с тех, кто имел несчастье попасться ей по пути. И это при том, что в ее карманах звенело в сотню раз больше того, что она смогла бы заработать, разбойничая целую неделю к ряду! 

Пальцы, приучившиеся к пяльцам и веерам, все еще помнили, каково обращаться с уличным кистенем. Избили вдребезги двух подмастерьев, знатно порезали молодую ведьмочку, шлявшуюся без всякой цели… Под конец свезло еще больше – возле какого-то борделя перехватили спешащего восвояси мастера медных дел. Мастер оказался не робкого десятка. Поняв, с кем столкнулся, он выхватил из кармана пистоль, но его ждал неприятный сюрприз – курок сработал вхолостую, не дав выстрела. Дешевый пистоль, купленный за пару талеров в подворотне – чего еще от него ждать?.. Мастера били с особенным упоением. Проволокли с собой три квартала, отщипывая по кусочку, и трепыхающиеся останки сбросили в канаву, а пистоль захватили себе на память. Краурозу после всех приключений одолела жажда и она по привычке отправилась в ближайший трактир, превратившийся с ее подачи на ближайшие сутки в громыхающий пьяный притон. 

После вина с белладонной и дурманом обычно полагалось совокупляться на столах и громить мебель, но прихвостни Краурозы придумали новое развлечение – по очереди брали пистоль, отнятый у мастера, подносили к виску и щелкали курком, перемежая этот фокус цветистыми и бессмысленными тостами. Шутка вышла забавной. Поломанный пистоль, может, и был не опаснее подсвечника, но кремнем щелкал как настоящий, на миг прочищая припудренные зельем мозги. В какой-то момент и Краурозе захотелось позабавиться. Отняв игрушку у подручных, она поднесла ее к виску и провозгласила:

«Эй вы, вонючие крысы Унтерштадта! Шлюхи с изможденными промежностями и трусы с гнилыми яйцами! Вы пугали меня тем, что гора сожрет меня, но не тут-то было! Многие сдохли в корчах, многие подыхают прямо сейчас, а Крауроза – вот она, ссыт ему в пасть! Да, я ем на фарфоре, сплю на шелковых простынях и пью вино из графских погребов, но в душе я все еще ведьма! Дерзкая сука, готовая сигануть прямо в Ад! И ни одна херова гора меня не сломит и не испугает! Если я сдохну, то тогда, когда сама захочу! Нахер тебя, Унтерштадт! Нахер тебя!»

Она спустила курок и это был бы блестящий завершающий аккорд, если бы не желтый пороховой сполох, выбившийся из-под курка, внезапно лизнувший полку. Поломанный пистоль кашлянул и раздробил голову Краурозы, точно наполненный киселем глиняный горшок, едва не оторвав начисто. Недавняя королева Унтерштадта шлепнулась на пол, как куль с землей. 

Эффектное выступление. Пьяная свора сперва было опешила, но ненадолго. Мелкие городские хищники никогда не славились большим пиететом и быстро ориентировались в происходящем. Люди, которые еще недавно пили за ее здоровье и провозглашали льстивые тосты, проворно сняли с тела Краурозы все побрякушки и те предметы одежды, что были сочтены самыми ценными, после чего ее, не наградив напоследок никакими особыми почестями, отправили его в сточную канаву за трактиром. Там ее благосклонностью следующие два дня пользовались те одинокие обитатели дна, что искали женского общества, но не были наделены ни деньгами, ни большой брезгливостью – в жизни несчастной Краурозы, метущейся между дворцами и трущобами, это, наверное, было самое спокойное время… 

Это не было страшной волшбой, как вообразили некоторые, всего лишь несчастным случаем. Пистоль, отнятый у мастера, не был неисправен, просто порох на полке и в стволе за ночь отсырел, сделавшись непригодным для выстрела. В тепле трактира он мал-помалу высох, и надо было Краурозе выбрать этот неподходящий момент, чтобы проверить судьбу! Досадное стечение обстоятельств, и только. Однако многие не преминули заметить, что чаще всего именно оно отнимает жизни тех, кто имел неосторожность поссориться с Унтерштадтом. Барбаросса легко могла бы назвать навскидку полдюжины имен.

[1] Синдик – в данном случае юрист на службе у магистрата, городской чиновник. 

[2] Вирджинал – клавишный музыкальный инструмент  XVII-го века, разновидность клавикорда.

[3] Фрау Хольда – персонаж германского фольклора (Госпожа Метелица), которая отблагодарила трудолюбивую девушку дождем из золота. 

[4] Гелиогабал (204 г. н.э. – 222 г. н.э.) – римский император, прославившийся самыми распущенными, безумными и дерзкими оргиями.