Субботний отрывок

К субботнему флэшмобу от Марики Вайд. Традиционно, из впроцессника: труд последних нескольких дней.

– Вот, госпожа. – Поклонившись, Фула протянула сложенное несколько раз темно-синее полотнище. – Это тебе хозяйка передала.

Кивнув, Танька приняла накидку. И сразу же ноздри ей защекотал хорошо знакомый запах пряных трав. «Моникины благовония, – невольно отметила она про себя и тут же мысленно вздохнула: – Ну вот, еще и одежду у нее отобрала...»

– Спасибо, матушка, – поблагодарила Танька. Тут же спохватившись, она поспешно добавила: – Спасибо и тебе, и эре Монике за заботу!

Фула вдруг всплеснула руками, мотнула головой.

– Что ты, госпожа! – испуганно проговорила она на здешней латыни с заметным греческим акцентом. – Да за что тут благодарить-то?!

– Ну как же? Вы же мне помогаете... – пробормотала Танька и, почему-то смутившись, замолчала.

Фула как-то странно посмотрела на нее и вдруг вздохнула.

А Танька совсем растерялась.

– Что случилось, матушка? – спросила она встревоженно. – Я тебя чем-то обидела?

И похоже, совсем перепугала Фулу. Та вдруг застыла как вкопанная. Лицо ее, еще мгновение назад бронзовое от густого южного загара, разом сделалось мертвенно-серым.

– Всемилостивейший с тобой, госпожа! – пробормотала она, запинаясь. – И Четверо подле Колесницы его...

– Четверо подле колесницы? – непроизвольно переспросила Танька.

Фула тихо, почти беззвучно охнула и медленно осела на землю. Мгновение Танька стояла в растерянности, осознавая происходящее, а потом испуганно бросилась к ней.

Когда она склонилась над Фулой, та неподвижно лежала на боку, прижавшись щекой к каменистой, покрытой редкими былинками земле. Глаза у старой гречанки были закрыты, а лицо ее сделалось совсем бледным и приняло зловещий землисто-серый оттенок.

С испугом Танька справилась довольно быстро – по крайней мере, по ее собственному ощущению. И, сразу же, закатав Фуле рукав, принялась ощупывать ее запястье в поисках пульса – как учила тетя Бриана на медицинском практикуме. Только вот одно дело найти пульс у здорового и бодрого однокурсника и совсем другое – уловить его биение на иссохшей старческой руке. Зато когда Танька все-таки отыскала у Фулы пульс – сразу же облегченно перевела дух. Пульс оказался хотя и слабым, и замедленным, но ровным, а это было, конечно же, добрым знаком. «Обморок, – облегченно подумала она. – Всего лишь обморок». И стала действовать, как полагалось в таких случаях: перевернула Фулу на спину и подложила ей под ноги свернутую накидку – ту самую, доставшуюся от Моники.

Фула и в самом деле довольно скоро пришла в себя. Сначала она шевельнулась, потом что-то невнятно пробормотала и наконец открыла глаза.

– Госпожа... Да как же это я так?! – тотчас же проговорила она испуганно.

– Ничего страшного, всё уже в порядке... – не придумав ничего лучшего, поспешно откликнулась Танька. На самом деле она плохо понимала, что было причиной приключившегося с Фулой. Жара? Но ведь Фула – местная жительница, по крайней мере уж точно южанка, привычная к здешнему зною. Или, может быть, переутомление от пережитого за последние дни? Но ведь самое дурное вроде бы уже осталось позади. Или дело в пугающем облике самой Таньки – в ее синюшном лице, в чудовищных звериных ушах?

Между тем Фула медленно приподнялась на локтях. Испуганно посмотрела на склонившуюся над ней Таньку. И вдруг проговорила, потупив глаза:

– Прости, госпожа, это я по старой памяти... Грешна была, нечистый дух меня попутал...

Тут Танька окончательно перестала что-либо понимать.

– Да что же ты, матушка, так себя винишь? – спросила она с недоумением. – Ты же не сделала ничего дурного!

Фула неожиданно вздохнула, затем виновато опустила глаза.

– Да я же Четверых помянула, будь они неладны... Грех-то какой, помилуй меня Господи...

И она неуверенно перекрестилась дрожащей рукой.

А у Таньки в голове наконец-то всё сложилось. Правда, легче от этого ей не стало. И даже не нашлось нужных, правильных слов, которыми можно было бы утешить несчастную старуху.

– Всё уже позади, матушка, – вымолвила Танька неуверенно. – Это самое главное.

И это было всё, на что ее хватило. Ну не могла же она сказать Фуле, что много лет поклонения «Колесу» – сущий пустяк! Особенно – после недавнего рассказа Здравко о зверствах блеммиев в коптской церкви.

Видимо, слов этих и в самом деле оказалось недостаточно. Фула тяжело вздохнула и угрюмо покачала головой. Глаза ее невидяще устремились куда-то вдаль.

– Нет, госпожа, – медленно произнесла она. – Грех на мне тяжкий. Никакой батюшка не отпустит.

– Но почему? – спросила Танька.

Вырвалось это у нее совершенно непроизвольно. Уж конечно, она ни за что не решилась бы сейчас докучать и без того пребывающей в расстроенных чувствах Фуле расспросами о «колесной вере».

– Потому, госпожа, – вдруг отозвалась старуха. – Ведь говорили мне, что вера эта ложная, а Пророчица – никакая не пророчица... Много кто говорил – и хозяйка молодая тоже, Исулова невестка...

Неожиданно Фула всхлипнула и замолчала.