Сон подростка в красном уголке:)

или 150+ сралинских премий 

Всё началось с того, что вождёныш, споткнувшись о ковёр в своём бесконечном кабинете, тяжело рухнул на паркет. И в момент этого внезапного физического падения его посетило падение метафизическое, озарение небывалой силы. Лежа на холодных дубовых плахах, он с абсолютной, почти болезненной ясностью осознал всю тщетность и мимолётность дел рук своих сухих. Танки ржавеют, речи забываются, портреты превращаются в пыль. Вечными остаются только строки, ноты и мысли, высеченные в душах последующих поколений. И что величайший, неисчерпаемый ресурс красной монархии — не нефть, не лес и не сталь, а целые вселенные, заключённые в одарённых людях, которые томятся, гибнут и тратят себя на суету в миру

Так, в муках ушиба и прозрения, родилась идея особого творческого резервата имени ленина. Не шарашка для наказания, а утопия для спасения. Не изоляция от культуры, а изоляция от всего, что культуре мешает, — во имя её бессмертия. И обошлись без генитального управленца лавропавлаб

Их новый мир был выстроен с гениальной простотой и оказался совершенен. Он состоял из трёх элементов: бескрайняя бумага, неиссякаемые чернила и глубокая, стимулирующая мысль тишина, которую нарушал лишь мерный скрип лучших венских перьев, шелест страниц и отдалённые, будто из другого измерения, аккорды рояля. Комнаты-мастерские, просторные и светлые, с высокими окнами, выходили в общий зал, более всего похожий на святая святых великой библиотеки, где сами фолианты оживали и начинали творить новые фолианты

Здесь, за общим столом из тёмного дуба, царила атмосфера глубочайшего, сосредоточенного счастья. Александр Сергеевич, откинувшись в кресле с походной трубкой (особая, личная привилегия!), с блестящими от восторга глазами слушал, как лорд Байрон, отчеканивая каждый слог, читает свой только что законченный перевод «Сказки о попе и о работнике его Балде». Перевод был дерзким, язвительным, насыщенным чисто английским юмором и идиомами, и Пушкин хохотал до слёз, вытирая их изящным платком: «Браво, Джордж! Превосходно! У этого Балды — кровь йомена, клянусь! Это, быть может, даже острее оригинала!». Рядом Михаил Юрьевич, ещё хранящий на челе тень утреннего спора о демонизме, который он вёл за кофе с Иоганном Вольфгангом, стремительно набрасывал строфы нового поэтического цикла, чувствуя, как его собственная мысль заостряется и кристаллизуется в этом непрерывном диалоге с титаном

Сам Гёте, восседая в своём кожаном кресле-троне, излучал довольство мудрого патриарха. Где ещё, в каком ином месте и времени, он мог бы получить в постоянные собеседники и оппоненты сразу двух таких пламенных и блестящих умов — мятежного английского барда и виртуозного русского лирика? Их ежедневные диспуты о тонкостях перевода его собственного «Фауста» на русский были для него не работой, а высшей формой интеллектуального наслаждения, пиром духа. Его слово здесь было законом не из страха, а из абсолютного, добровольно признанного всеми авторитета

Пётр Ильич Чайковский был, пожалуй, самым безоговорочно счастливым. Его рояль «Бехштейн» стоял в небольшом, акустически безупречном зале. Никогда ещё у него не было такого неограниченного, непосредственного доступа к живым источникам поэзии: вот Лермонтов только что родил строфу, а он уже слышит, как она ложится на музыку. Он сочинял оперу «Мцыри» и мог в ту же минуту обсудить мотивы души героя с самим автором поэмы, сидящим рядом на диване с чашкой чая. Это была несбыточная мечта композитора, воплощённая в реальность

Женский персонал — образованные переводчицы, чтицы с идеальной дикцией, талантливые музыкантши — был не прислугой, а органичной частью этой гармоничной экосистемы. Они не только помогали в технической работе, но и создавали ту самую необходимую для творчества «гуманитарную атмосферу» — лёгкий флёр вдохновения, интеллигентного флирта, возвышенной романтики. Вечерами в уютной гостиной с камином звучала музыка, читались нараспах стихи на трёх языках, велись утончённые беседы об искусстве. Это был непрерывный, изысканный салон золотого века, навечно отгороженный от пошлости и суеты внешнего мира

Итог этого грандиозного эксперимента был феноменальным. В условиях абсолютного покоя, полной материальной обеспеченности и идеального интеллектуального резонанса гении творили с невиданной даже для них производительностью и проникновенностью. Сказки Пушкина, пропущенные через призму блестящего остроумия Байрона и философской глубины Гёте, стали покорять Европу. Они звучали настолько естественно и органично на иностранных языках, что казались порождением этих культур, — ибо рождались они не в муках подневольного труда, а в счастливом соавторстве, в дружеском творческом состязании

По ночам здесь не грустили. Здесь работали при мягком свете зелёных ламп, или беседовали до рассвета у потрескивающего камина, или слушали, как Чайковский импровизирует, превращая в мелодию сегодняшний спор о рифме. Они были счастливы, потому что каждый из них обрёл, наконец, ту райскую клетку, о которой подсознательно тоскует любой творец: место, где в неограниченном изобилии есть пища для ума, время для размышлений и благословенная тишина. Они больше не видели стен — их взор был устремлён в вечность

А наутро управляющий резерватом, человек тонкий и образованный, составляя ежедневный отчёт, с чувством глубочайшего профессионального удовлетворения выводил каллиграфическим почерком: «Творческий процесс протекает в оптимальном режиме. Выпуск произведений и переводов значительно превышает плановые показатели. Коллектив демонстрирует исключительную слаженность, энтузиазм и морально-психологическую стабильность. Все материалы готовы для представления к очередным сралинским премиям». И это была не канцелярская отписка, а констатация прекрасного факта. Факта идеально налаженного, счастливого производства гениальности. Так, через нелепое падение одного упыря, вознеслась и обрела вечный приют вся мировая культура. Когда он пал, задышала целая страна:)