Отрывок из "10-й контракт". Боевое фэнтези. Темное фэнтези.

Столица страны Жрецов открывалась перед ними постепенно. Сначала над линией лесов показалась дымчатая завеса — дыхание огромного города. Затем, в изгибе широкой, блестящей, как расплавленное серебро, реки, заблестели тысячи крыш.

Над всем этим миром суетной повседневности, на самом высоком холме, безраздельно царил Храм Всей Правды. Монументальный, аскетично-строгий, он казался не построенным, а высеченным из цельной скалы белого, слепящего камня. Острый, как лезвие бритвы, шпиль был неумолимо устремлен в небо, безмолвно напоминая, кто является истинным владыкой этих земель, душ и судеб.

Идея с отрядами Проводников родилась в недрах этого храма не из жестокости, а из суровой необходимости. Десятилетия междоусобных склок раздирали некогда единую страну. В их горниле гибли не солдаты, а мирные деревни, выжигались поля, тысячами гибли люди, не имевшие отношения к амбициям сильных мира сего. И тогда Жрецы объявили новый Закон. Отныне вся «грязная» работа — устранение соперников, усмирение мятежей — должна проводиться только ими, через систему ежегодных Аукционов.

И в мире наступил порядок. Хрупкий, но порядок. Князья и купцы продолжали бороться за власть, но делали это в гробовой тишине аукционных залов, а не на полях сражений.

Но за этот порядок пришлось платить — душой и местом в обществе самих членов отрядов. Их боялись, как чумы, их ненавидели лютой ненавистью, их презирали, отводя глаза. В них видели не инструмент, сохранивший тысячи жизней, а бездушных мясников, торгующих смертью. На них косились на улицах, за их столиками в тавернах воцарялась ледяная тишина, а матери, завидя их, одергивали детей: «Молчи, не смотри. Это Проводник. Не навлекай на себя беду».

Общество, пожинавшее плоды их труда, с омерзением осуждало тех, кто добровольно взвалил на свои плечи бремя его же спокойствия.

Но, как ни парадоксально, у дверей штаб-квартиры всегда толпились очереди из новых желающих. Годовой доход рядового бойца превышал заработок умелого ремесленника за всю жизнь. Для многих — обнищавших дворян, отчаявшихся крестьян, бывших преступников — это был единственный шанс вырваться из трясины нищеты, заплатив самой дорогой монетой — собственной душой, навсегда отравленной совершённым.

Большинство не уходило после контракта не потому, что их удерживали цепи. При выполнении этого долга, где-то в самых потаенных глубинах их израненных душ, что-то ломалось, перестраивалось, менялось навсегда, без возможности возврата. Кое-кто, едва въехав в родной двор, уже клялся, что с него хватит, что он заработал столько золота, что не в силах потратить за три жизни. Но к началу следующего аукциона они неизменно были в строю — молчаливые, собранные, с тем же пустым, уставшим взглядом. Что-то незримое, неумолимое, сильнее денег, сильнее усталости, сильнее страха смерти, притягивало их обратно на ту грань, тонкую, как волос, между жизнью и бездной Всего Сущего.

Отсюда, из этой точки невозврата, не было настоящего выхода. Был только один путь — вперед. На новый контракт.