Субботний отрывок

К субботнему флэшмобу Марики Вайд.

Финал завершенной вчера главы впроцессника.

– Имми, имми!

– Что, ягненочек? – Моника склонилась к Ррузу, ласково улыбнулась ему.

Тот вдруг насупился. Пробубнил недовольно:

– А куда Фула ушла? Я к Фуле хочу.

– Фула накидку чужестранке понесла, – терпеливо принялась объяснять Моника. – Чужестранке одеться надо, у нее платье порвалось. Нельзя же в рваном платье ходить, правда?

– В рваном платье – нельзя, – послушно согласился Рруз. И тут же спросил: – А что такое чужестранка?

– Чужестранка? – растерянно повторила Моника. К тому, чтобы рассказывать прямо сейчас о северных островах и их странных жителях, она была точно не готова. Да и много ли знала сама она об этих островах? Моника попыталась напрячь память, но так и не смогла вспомнить ни одного города, ни одной реки. А из жителей Оловянных островов в голову ей пришел один лишь Эвин, о котором, конечно же, совсем не хотелось вспоминать!

И тогда Моника выбрала самый простой ответ.

– Чужестранка – это Этайн, – ответила она. И тут же пояснила: – Девушка, у которой уши как у фенека.

– А, – удовлетворенно кивнул Рруз. – Понятно.

Но не успела Моника облегченно перевести дух, как оживился Вул.

– А я тоже к Фуле хочу! – вдруг закричал он. – К Фуле и к фенеку! Имми, пойдем к фенеку!

Конечно, радости от этого Моника не испытала. Хуже того, в душе ее с новой силой вспыхнула ревность к Фуле – несправедливая, неуместная, но от этого не менее мучительная. И в довершение всего, к этой ревности примешался еще и страх. Поди знай, чего ждать от недавней «колёсницы» и от чудаковатой чужестранки с жуткими ушами! А вдруг Фула и Этайн сговорились и решили отнять у нее детей?

Страх этот, конечно же, был и беспочвенным, и нелепым – Моника прекрасно это понимала. Но избавиться от него была не в состоянии. И размышляла сейчас лишь об одном: как удержать Вула и Рруза при себе, как их отговорить!

Может быть, Моника и сумела бы что-нибудь придумать, но не успела. Внезапно за спиной у нее хрустнула сухая веточка, и тотчас же совсем рядом послышался вкрадчивый голос Эвина:

– Послушай, эра Моника...

И мысли ее разом переменили направление. Фула и Этайн, еще мгновение назад казавшиеся подозрительными и опасными, внезапно сделались в ее глазах меньшим из зол. Да лучше уж побыть какое-то время рядом с ними, чем снова оказаться в обществе Эвина! А дети – ну что ж, она будет крепко их держать!

– Ладно, – шепнула Моника сыновьям. – К фенеку – так к фенеку.

 

* * *

 

Преследовать Монику Эвин не стал – так и остался на поляне. Не потому, что в нем взыграла гордость. Впрочем, что греха таить: не обошлось и без нее. И все-таки, пожалуй, он смог переступить бы через себя и повиниться перед гордячкой, если бы это дало хотя бы крошечный шанс на примирение.

Но сейчас надежды на исправление ситуации не было ни малейшей. Во всяком случае, именно так говорил Эвину опыт молодости – тот, из-за которого он до сих пор так и не обзавелся ни женой, ни законными детьми. Женщина может гневаться, кричать на мужчину, попытаться поднять на него руку – и все равно втайне мечтать о нем. Даже ледяное презрение – и то может оказаться неискренним. Но вот если взгляд ее станет по-настоящему равнодушным – значит, всё!

Поначалу Эвин охлаждение к нему Моники всерьез не воспринял. Ну с какой бы стати ей вздумалось по-настоящему вступаться за этого рыжего типа – скользкого, вконец изолгавшегося, да еще и нечистого на руку! Куда больше было похоже, что Моника после ночи, проведенной в часовне, вспомнила о своем христианстве и решила показать себя милосердной.

Увы, похоже, он все-таки заблуждался. Потому что Моника больше не стала его ни упрекать, ни увещевать, ни бранить. Она просто взяла детей за руки и повела прочь, от Эвина подальше, – словно не человеком тот был, а опасным животным вроде бодливого быка или кусачего цепного пса. И ничего, кроме страха, в ее взгляде он на сей раз не увидел. Даже презрения – и того не оказалось.

Некоторое время Эвин молча наблюдал за вяло колышущимися под легким ветерком ветвями олив. Затем он заковыристо выругался себе под нос, разом помянув обитателей и исконного бриттского Аннона, и христианской преисподней. Увы, на душе у него от этого легче не стало.

– М-м... – простонал он, сморщившись, словно от зубной боли. – Угораздило же!..

И в тот же миг в воображении его как наяву нарисовалась носатая рожа ненавистного мошенника – облезшая от южного загара, разукрашенная синяками всех мыслимых цветов и оттенков и всё равно щерящаяся в наглой ухмылке. Невольно Эвина передернуло. «Шею бы гадине свернул!» – подумал он с ненавистью. И тут же услышал у себя за спиной хорошо знакомый голос, вкрадчиво произнесший с омерзительным думнонским акцентом:

– Достопочтенный сэр...

Пожалуй, Эвин ни за что бы не объяснил, почему он не врезал сразу же рыжему негодяю промеж глаз. Но вот не врезал. Вместо этого он буркнул, не оборачиваясь:

– Это ты, крыса? Ну что тебе еще надо?

– Может, и крыса, – откликнулся тот, тут же переменив тон. – Крысы – звери умные, я их уважаю. Но вообще-то меня Родри зовут. И я не абы кто, а помощник само́й леди Этайн. Считай, ее правая рука.

Тут Эвин опешил. Похоже, нахальство рыжего мошенника перешло все мыслимые границы.

– Слушай, сэр офицер, – продолжил между тем рыжий. – Вот охота тебе было со мной сва́риться? Ну и чего ты добился? Губа-то моя авось заживет, а вот вернется ли к тебе твоя вдовушка?

Услышав такое, Эвин чуть не задохнулся от ярости. Мало того, что мерзавец ударил в самое больное место, так еще и назвал Монику «его вдовушкой»! В этом было нечто двусмысленное и даже зловещее.

Скрежетнув зубами, Эвин резко обернулся.

– Ах ты кры... –

Он не договорил.

Ни тени страха не появилось на облупленной носатой роже рыжего. Лишь наглая, самоуверенная ухмылка. И это оказалось настолько неожиданным, что Эвин растерялся. Весь запал его разом пропал.

А рыжий вдруг поднял руку. И спокойно произнес:

– Эй, сэр офицер! Послушай меня, не ерепенься. Дело ведь скажу.

Эвин поморщился. Процедил раздраженно:

– Ну что тебе?

– А это уже другой разговор, – ухмыльнулся рыжий. И невозмутимо продолжил: – Я ведь ненадолго здесь. Скоро сида дальше поедет и меня с собой заберет. А вот ты здесь останешься. Один как перст. Даже без трактирщицы.

– А хоть бы и так, тебе-то что? – буркнул Эвин с раздражением. И неожиданно для себя беспомощно признался: – Что я сделать-то могу?

– А нечего было кулаками размахивать, – хмыкнул рыжий. И, подмигнув, продолжил: – Ну так как, тебе помогать или нет?