Субботний отрывок

Суббота - след знакомого всем флешмоба об отрывках из душещипательных произведений.  " Один за всех и каждый за себя..."  - именнно он соответствует теме:

 

Полуденная Рига вовсю играла весенними красками: нежная зелень деревьев сочеталась с яркой пестротой уличных цветов, чьи лепестки набрали полную силу. Чистые, омытые вчерашним дождём, улочки свободно вливались в большие светлые улицы, а те вели к мощёным площадям, покрытым коричнево-красной брусчаткой. На голубых волнах спокойного залива мерно покачивались десятки разноцветных парусов. Многочисленные, одетые по-весеннему, горожане, спешащие по делам или уже трудящиеся на рынках, в гавани, в мастерских и разнообразных лавках, своим видом добавляли живости краскам ожившей природы.

Солнце, весенняя листва, дома и люди вели себя так, как будто и не было этих тридцати девяти лет — от первого камня и до сегодняшнего утра, со времён появления здесь Альбрехта фон Бугсгевдена из Бремена, ставшего епископом Рижским, до самой его кончины. Уже тридцать лет, как заложенный и выстроенный Альбрехтом Домский собор, радует глаза и души не только рижан, но и окрестных католиков. Скоро сорок лет, как на этой, ранее погрязшей в языческом невежестве земле, прижилась и распространилась вглубь истинная вера в Христа.

Он же, епископ Альбрехт Бугсгевден, желая привлечь еще большее количество переселенцев из Германии в Ригу, добился у Папы римского особой буллы, которая давала индульгенцию колонистам — прощение предыдущих грехов, ради будущего островка Европы в этих, забытых Господом краях. Через короткое время и сама Рига стала центром немецкого влияния на земле, названной колонистами Ливонией.

Это для её защиты, а так же распространения религиозного, властного и торгового немецкого влияния на соседние территории, епископ, с благословения Папы римского Иннокентия III,  создал военно-монашеский орден — подобие ордена Храма. И назвал его Ливонским Братством воинов Христа — орденом Меченосцев. Красный меч с тамплиерским крестом над навершием стал его символом. Папская булла закрепляла власть рижского епископа над Меченосцами, а все их магистры находились в зависимости от епископа Альбрехта. Рыцарский замок стал главным подспорьем Ордена в Риге. Он никогда не пустовал, однако рыцари-монахи покорили все окрестные земли, огнём и мечом утверждая Христову веру. Четыре родных брата помогали епископу-воину вершить суд и карать непокорных на подвластных территориях — Дитрих, Энгельберт, Герман и Ротмар, а пятым был сводный брат — Иоганн.

Орден обеспечивал Риге безбедную и независимую жизнь, а сам город давно стал столицей завоёванных земель, но Альбрехт так и не стал архиепископом Ливонии — главным пастырем ливонских владений. А сам город богател и процветал, став торговым мостом между Западом и Востоком. Господь уберёг Альбрехта от ударов судьбы — потери Ревеля, отвоёванного датчанами, многомесячного гостевания европейских крестоносцев, съевших все рижские продовольственные запасы накануне похода на земли жимайтов и земгалов, гибели ордена Меча в жимайтских лесах и болотах, установления власти Тевтонского ордена над всей Ливонией, в то время он уже покоился с миром на Большом кладбище Риги. С тех пор рижским епископом выступал Николаус фон Науэн. Он тоже стремился стать архиепископом Ливонским, но это у него пока не получалось — слишком много препятствий стояло на этом пути, слишком многое требовалось от самого Николауса.

Здесь, в Риге сами люди — мужчины и женщины: слуги и господа, торговцы и моряки, прачки и белошвейки, мастеровые и зеленщицы, мясники, конюхи и скотоводы, даже монахи и городские стражники обладали степенностью поведения и неспешностью речи. А местное наречие то тут, то там перекликалось или перебивалось длинными фразами на немецком.

***

 Лишь Рыцарский замок в любое время года продолжал жить по своим, установленным Орденом законам — мирская суета оставалась за его пределами. И сейчас, как и в любой другой день, во дворе крепости рыцари предавались привычным занятиям: воинской выучке, проверке качества чистки оружия и доспехов, уже с утра оруженосцы седлали обихоженных лошадей для выездки хозяев на тренировку, сержанты выжимали последний пот из кнехтов — копейщиков и арбалетчиков. Позвякивала боевая сталь, звучали воинские команды и отчёты об их исполнении. Кругом бесстрастные, лишённые эмоций лица людей, занимающихся своим делом. Уже три года в замке находилась резиденция рижского комтура Тевтонског ордена — Андреаса фон Фельфена.

 Но и тут, в стенах орденской цитадели нашлось место людским страстям, скрытым от посторонних взглядов. В угловом покое нижнего этажа с узким окном, выходящим на воду, было сумрачно, пребывающий там человек не любил яркого дневного света, раздражающего подслеповатые глаза. Старец лежал на узком и жёстком рыцарском ложе, теребя пальцами край мехового одеяла — ему теперь всегда казалось холодно, потому знобкая дрожь безудержно гуляла по телу. Стоящая рядом жаровня не согревала старые кости. Нет, он не выглядел больным, но немощь внешне сказывалась явно. 

 Копна седых волос венчала голову, такая же, серебристо-серая борода обрамляла лицо почтенного мужа. Во всём его облике виделась печать возраста: в грубых морщинах на худом лице, в узких плечах, в бледной, почти землистого цвета коже. Но глаза и губы... Они принадлежали не отжившему свой век человеку. Из-под прищуренных век на мир смотрели полные внутренней силы и воли, жгучей ненависти, неугасимого желания мести глаза изгоя — ущемлённого судьбой и людьми, бывшего владыки земель и городов. В них без труда можно было прочесть кипучее недовольство собственным телом, этой кельей с католическим распятием на стене, этим ливонским замком и своим сегодняшним положением на этом свете. Плотно сжатые губы выдавали крайнюю решительность и отсутствие жалости их хозяина к себе и окружающей действительности. И тут старец, перекрестившись на православный манер, вслух добавил по-русски:

 — Господи, спаси и сохрани род мой, ведь ты наделил меня лишь одним сыном! А он — смертен, как и я... Пресвятый Боже, не дай оставить без ответа деяния врагов моих — гонителей и притеснителей... Пусть семя Всеволодово сгниёт в сырой земле, пусть подавятся моей вотчиной волк Ярослав и его поганый отпрыск Алексашка, новгородские приспешники, изгнавшие меня из родового удела. Ненавижу! Ужели я сгину неотмщённым? Не дай, Господь!

 Старик и не заметил, что молит Бога не на латыни, а привычно — по православному канону, что при всём желании Ордена сделать из него убеждённого и во всём удобного отступника, этот муж остался славянином. По крайней мере, для себя самого. 

 Так теперь жил и выглядел бывший псковский князь Владимир Мстиславич — владелец ливонского замка Метимне...