О московитах и литвинах из послесловия к моей книге "Я Иван Грозный"

На меня, тут, недавно напала малообразованная женщина, истерического типа характера. Она считает, что русские это московиты, ну и что этноса русских не существует. Но кто тогда её московиты? )))

Чтож, выложу кусок из своей книги, это мои размышления построенные на изучении исторических материалов,  гипотеза можно сказать, вполне возможно, что кто-то о таком и до меня говорил :)))

В политическом лексиконе Восточной Европы позднего Средневековья и раннего Нового времени появление и использование терминов «Московия» и «московит» стало ярким отражением сложных идеологических и дипломатических процессов. Их происхождение тесно связано с Великим княжеством Литовским и Русским (ВКЛ), которое выступало главным геополитическим соперником набиравшей силу Москвы.

Термин «Московия» (лат. Moscovia) как название государства и «московит» (лат. moskovita) как обозначение его жителя начали активно входить в обиход в литовской и польской канцелярской практике, а также в литературе ВКЛ с конца XV – начала XVI веков. Это было не просто нейтральное географическое указание. За ним стояла конкретная политико-правовая концепция. Великие князья литовские, сами владевшие обширными древнерусскими землями (Чернигов, Киев, Волынь), позиционировали себя как законных наследников и собирателей всей Руси. В этой системе взглядов термин «Русь» или «Русская земля» был в значительной степени монополизирован Вильно. Подвластные ему территории часто назывались в документах «Русским (Руским) великим княжеством». Соответственно, для обозначения нового, восточного центра власти, возникшего вокруг Москвы, требовался отдельный, сугубо региональный термин, который не позволял бы ему претендовать на общерусское наследие. В созданной на западе концепции «Московия» — это всего лишь княжество, выросшее вокруг конкретного города Москвы, тогда как ВКЛ и есть настоящая, широкая «Русь».

Употребление «московит» вместо «русский» или «русин» выполняло ту же функцию разграничения. Житель ВКЛ православного вероисповедания мог считать себя «русским» (русином). Житель же государства Ивана III или Василия III был для виленской канцелярии именно «московитом» — человеком из Москвы, но не из метафизической, «истинной» Руси, воплощенной в ВКЛ. Эта терминологическая политика была оружием в информационной войне за символическое наследство Киевской Руси и имела целью лишить московских правителей историко-политической легитимности в глазах всего православного населения региона.

Естественно, в Московском государстве такая лексика воспринималась как глубоко враждебная и уничижительная. Московские книжники и дипломаты настаивали на сакральном характере понятия «Русь». Они развивали идею о богоизбранности и преемственности власти от Киева через Владимир к Москве, формулируя доктрины «Москва — Третий Рим» и о «собирании земель Русских». С их точки зрения, правитель Москвы был единственным законным «государем всея Руси», а Великое княжество Литовское — всего лишь литовским владением, узурпировавшим часть русских территорий. Использование терминов «Московия» и «московит» рассматривалось как сознательная попытка умалить этот статус, вычеркнуть Москву из общерусской истории и низвести ее до уровня частного, локального княжества.

Интересно, что эта западнорусская терминология была с готовностью подхвачена латинским Западом. Католические авторы, дипломаты и путешественники, для которых слово «Ruthenia» часто ассоциировалось именно с землями в составе Польско-Литовского государства, также стали активно использовать «Moscovia». Это удобно вписывалось в их картину мира: «Русь» (Ruthenia) — это часть Европы, связанная с Польшей и Литвой, а таинственная и могущественная держава на востоке — это отдельная «Московия», почти Азия, со своим правителем — «Великим князем Московским» или «царем московским». Таким образом, терминология ВКЛ была интернационализирована, став в европейской политической географии общепринятым названием для России вплоть до эпохи Петра I.

Параллельно шел зеркальный процесс в Московском государстве в отношении жителей ВКЛ. Здесь в ходу был обобщающий этнополитоним «литва» или «литовцы» («литовские люди»). Он применялся ко всем подданным великого князя литовского, независимо от их этнической принадлежности — будь то литовцы или русские. Это также было политическим инструментом. Называя противника «литвой», московские полемисты подчеркивали, что имеют дело не с «Русью», а с иноэтничным, иноконфессиональным государством. Слово «литвин» в московских документах и летописях зачастую несло оттенок чуждости и враждебности, стирая культурную и религиозную общность с православным населением ВКЛ. Для Москвы все, кто был по ту сторону фронта в многочисленных войнах, были «литовцами», отрицая тем самым у Вильны права на русскую идентичность.

Но, этот спор терминов — «московит» против «русский», «литвин» против «русский» — был далек от академического. Он лежал в самой основе взаимных претензий и являлся составной частью любой дипломатической переписки, манифестов и пропагандистских текстов. Каждая сторона, настаивая на своей системе именования, отстаивала свою версию исторической правды и свои права на территории и наследие. ВКЛ, используя «Московию», пыталось локализовать и ограничить растущего соперника. Москва, отвергая это название и требуя признания своего царского титула и имени «Россия», боролась за равный статус в европейской системе государств и за признание своей имперской, вселенской роли правопреемницы Древней Руси. Эта война слов не утихла и с упадком ВКЛ, перейдя в наследство к отношениям между Российским царством и Речью Посполитой, оставаясь важным элементом идеологического противостояния в Восточной Европе на протяжении нескольких столетий.