Возвращение мертвеца

Базальтовые врата Чертогов Ожидания открылись — ровно настолько, чтобы пропустить сквозь границу между живым и мёртвым одну единственную фигуру, с головой закутанную в серые одеяния, присущие гостю Владыки Мандоса. Не было видно ни лица, ни дюйма кожи — точно возвращенец намеренно, перед тем как прекратить пользоваться вышеозначенным гостеприимством, постарался закутать себя как можно плотнее. В плотную ткань плаща с капюшоном, в длинные перчатки, полностью прикрывавшие ладони и пальцы. Лицо надежно спряталось за широкими тканевыми бинтами, оплетавшими голову не хуже, чем шёлковая нить — гусеницу.

Восставший из мёртвых неуверенно, точно заново учился ходить, сделал шаг вперёд, навстречу жизни. Холод бесконечного покоя остался за спиной, уступив место ровному теплу Валинора, принесенному сиянием Лаурэлин — ощущение погоды было первым, что вернулось. Осязание пришло следом, ударив по чувствам раскалёнными иглами. Чёрные створки сомкнулись с мерным гулом.

Ещё шаг — уже твёрдый, уверенный, привычный воину. Подальше от этого треклятого места. Подальше от зыбкого ощущения сна без сновидений, от липкого, словно паутина — так, учитывая произошедшее, пора уже прекратить поминать пауков почём зря — забвения. Из которого можно выбраться либо по решению самого Феантури, счётшего, что душе позволено вернуться в мир. Либо… если прорвёшься сквозь забвение сам, зубами, памятью. И придёшь к дверям Чертогов, добровольно отказываясь от времени, требуемого на исцеление фэа.

Это, разумеется, если у Намо нет очередного интересного приказа — «не выпускать». А то ведь Валар Круга Сулимо большими затейниками бывают…

Юмор, правда, пришлось отложить, когда последние нити, связывавшие душу с Чертогами, были обрезаны, а хроа воплотилось окончательно. Фигура в сером сдавленно охнула, пошатнувшись. Нога, ещё мгновение назад ступавшая совершенно уверенно, подогнулась против воли. Морэльда едва не расшиб лоб, лишь в последний момент вместо этого припав на одно колено. Вынужденно опираясь затянутыми в ткань пальцами на каменистую землю предгорья и вполголоса демонстрируя квенья во всей его красе. Ту часть благородного языка, от которой в родном некогда Валимаре щёки и уши абсолютного большинства девушек неизбежно стали бы пригодными для приготовления прямо на них завтрака.

Боль стала вторым чувством после температуры, что проснулось.

И встретила воина со всей страстью отвергнутой женщины. Или со всем жаром огненной купели, дыхание которой он сейчас чувствовал на себе почти столь же отчётливо, как в то мгновение, когда сознание покинуло сгорающую оболочку.