"Знаешь, у меня сегодня..."
Автор: Ричард Десфрей| Отец умирал долго. Полгода шатало: да что же это со мной такое? Встав из-за стола. При попытке что-либо поднять. Вскапывая грядки… Наконец, обследование в центре. Шёпотом: ну, что там? Алка: не говори ему ни в коем случае. Да, конечно. Рак обеих почек с метастазами в лёгких. Неоперабельно, последняя стадия. Пусть умрёт дома. Он и не спросил. Ну почему, почему мы не могли раньше? Буквально пару месяцев назад ещё можно было что-то сделать. Возвращение с неосведомлённостью. Неделя больницы и капельницы для поддержки, принятой им за выздоровление. Улыбающийся, едва не приплясывающий, сказал соседям по палате: ну, увидимся на воле! И приходилось улыбаться в унисон — с полным осознанием того, что это лишь передышка, короткая передышка… Через пару дней по возвращении домой всё началось сначала. Прогресс. После того, как рухнул на пол в туалете, пришлось распределять дежурства. Ты, Ник, и так полуночничаешь, проверяй его. С курением, однако, не расставался. Держа под локти, выводили на веранду, где он каждые полчаса зажигал то, что сожгло его самого. Дальше, дальше… Наконец, второй водораздел: не встать на ноги. Кормление с ложечки, негаснущий ночник, групповое усаживание исхудавшего, но всё ещё тяжёлого тела на туалетное ведро. Банка в постель. Бритьё чужими руками. Таблетки, не дающие эффекта, и капельницы, приносящие кратковременное улучшение, уже не поднимающееся до нормы. — Ник, поди сюда. — Да, пап? — Смотри, что у меня тут? И тут тоже. Господи, да что же это такое?! Он плакал, а его руки ощупывали два подводных камня — две опухоли, которые теперь уже можно было почувствовать через опавший живот. Опухоли в расцвете сил. Удивительно, но он так ни разу и не сделал догадки. Или же сделал, но не стал говорить вслух? Может, он думал, что это мы не знаем? Какая теперь разница… Третий: не подняться с кровати. Руки сморщились, а кожа на ногах стала нежной, как у младенца, обхватив кости, словно лишившиеся мышц. Вен для иглы уже не найти. Клеёнка и пелёнки. Невыветривающийся запах мочи. Пролежни. Забытьё чередовалось с проблесками сознания, которых становилось всё меньше. Чтобы разобрать речь, требовалась напряжённая внутренняя работа слушателя. Что было тому причиной — обложенный язык, гниющие зубы, воспаление слизистой или же угасание мозга… Тем не менее, разозлившись, что его переспрашивают по десять раз, он матерился как обычно — чётко, громко и зло. Единственно этим давая понять, что он не ребёнок. Смерти ждали. Ждали её окончательного поцелуя. На неё надеялись, как на ангела-спасителя. Она же четвёртый месяц — все эти холодные бри — витала над больным, измученным и высохшим телом, вызывая раздражение своим медлительным упорством. Смерть измучила всех, истощила нервы, оставила без сна. И в то же время… И в то же время никто не знал, как быть после. Как представить себе обезглавленную семью? На что это будет похоже? Кто заполнит нишу, заполнить которую невозможно в принципе? В девять часов утра началась дрожь. Молодой фельдшер с хмурым лицом послушал грудь и измерил давление взволнованного полутрупа с трясущимися руками и совершенно бессмысленным, рыбьим взглядом. И констатировал: агония. Теперь остаётся лишь немного подождать. В полдень он позвонил приятелю, назначил встречу. И, завершив звонок, пошел проверить состояние, которое, наконец, уже стало приходить в норму: температура — ближе к комнатной, давление — к атмосферному. Папа? Папа?! Встречу он не отменил. И, придя на неё, полчаса говорил с приятелем о музыке, фильмах, прочитанных книгах… прежде чем выждать паузу и, в конце концов, сообщить: «Знаешь, у меня сегодня отец умер». Потом возвращение домой. Ты с ума сошёл, куда ты пропал? Закрытие глаз, последнее бритьё. Брить можно размашисто. Ничего, ему уже не больно. Уже не обругает, и кровь не потечёт. Марлевая повязка под челюсть. Соседи и знакомые. Ночные бдения в комнате с мертвецом, окружённым кирпичами, занесёнными со двора. Туман — морозный на улице и душный в головах… Погода изменилась, словно отреагировав на кончину. Уровень в термометре упал ниже минус сорока. И пронизывающий ветер, кусающий лицо. Самые короткие дни года. Пьяные гробокопатели проштрафили на два дня, оправдываясь чрезвычайно промёрзшим грунтом и без конца прося водку на продолжение работ, алчно понимая, что выхода нет: дадут. И уже спустя сутки после того, как студёная земля, наконец, поглотила тяжёлый свёрток из старого одеяла, которым он укрывался ещё в детстве, — он понял. Понял, что не может более оставаться в доме, в котором провёл всю жизнь. "Задний двор" |