Кролик всё равно побеждает
Автор: Ричард Десфрей| Я люблю дождь. В такие дни на улице мало людей. Почти как ночью. Видимо, так и было постоянно в те времена, когда население мира составляло лишь пару сотен миллионов, а люди больше обращали внимание друг на друга. И вид у них не тот, что обычно. Я не слышу смеха, не вижу улыбок. Лица серьёзные, но это не та хмурость, что создана проблемами в жизни или на работе. Это особая печаль. И особая печать. Печать дождя. Словно все они — те, кто решился гулять в такую погоду — мои близкие знакомые. Кажется, подойди к любому, загляни в лицо — и оно расскажет тебе всё, о чём ты подозревал. Всё, что станет и твоей частью. Дождь, стирающий различия между небом и землёй, между воздухом и предметами, между человеком и человеком. В бесцветности есть своя прелесть. Своя точность и резкость. Как чёрно-белая фотография кажется более серьёзной и духовно насыщенной, чем цветная. Эта идиотская современная манера — фоткаться. Именно фоткаться, а не фотографироваться. Вспышка есть, записи — нет. Что даст тебе цвет? Что даст количество тебя, запечатлённого с малейшими различиями поз? Лишаем себя воспоминаний, загоняя их в цифровой формат. Расстройство памяти, внешний накопитель вместо внутреннего. Почему людей так мало интересует? Что с ними случается после школы? Не могу понять. Вот сестра писала недавно, что учиться надоело. Всё больше денег ей посылаем, а она начала свободную жизнь. Говорит, что выпивает немного. Фу, как вообще такое можно пить. И разговор не поддерживает, когда я ей что-нибудь интересное рассказываю, а ведь когда-то была такой же. Говорю про Cymothoa exigua, или про Кржижановского, или о New Horizons — а в ответ лишь вялое «Ааа». Где-то читала, что ребёнок и старик видят мир в разных цветах. Для старика любой цвет тусклый. Именно это и чувствуешь в дожде — старость, возраст, неизбывность. Мировое одиночество. Собери всех вместе: одиноки. Теперь все острова, Джон. Разбившиеся на архипелаги по интересам. Уставшие от войн и революций, пошлости и нравоучений. Уставшие от борьбы с самими собой. Вечная усталость. Разбит с утра. Он всегда выглядит таким депрессивным, тот парень, что дал мне курить, хотя и лет ему дашь максимум двадцать пять. И чего ему не хватает. Работа непыльная, свой дом. У меня проблем выше крыши, весь в кредитах, но не опускаю же руки. Я своего добьюсь, и любовь моя меня поддержит. Они не понимают, никогда не поймут, потому что мне наплевать на их три «Д». Да потому что скучно. Автоматом скучно то, что занимает большинство. Рожать детей, строить дома, сажать деревья. В слове «типичный» кроется оскорбление, вынуждая лезть из кожи. Стремимся переплюнуть друг друга, забывая о мировой идее. Да-да, она всё еще дремлет в нашем сознании, несмотря на сотни неудач. Мировая идея стареющего юноши. И каждому хочется победить мир, раздать всем идиотам бренд новой религии. Но не вселенская. Мы дошли до черты, до горлышка, заполнив свой крошечный мирок. Захлопни книгу, великовозрастное дитя, и ступай играть в игры. Тебе больше ничего не осталось. Ведь все твои желания — карикатурные, утрированные. Только появится желание, маленький росток, как его тут же срезают. Нет-нет, не тупой косой запрета, а острым серпом мнимого удовлетворения. Играют чувствами, играют мыслями, играют людьми. Играют самой жизнью. Повсюду эта зараза — юмор, шутки, приколы, анекдоты, пародии, пантомимы. Смеются, посмеиваются, высмеивают и насмехаются. А почему? Потому что страшно, невыносимо страшно. Рвут себе волосы, бредят, что не могут жить. Ерунда. Чем дольше разлука, тем больше понимаешь, что можешь обойтись. И тогда наступает просветление. И тогда смотришь на себя в зеркало удивлённым взглядом: а что вас связывало? а была ли любовь? Из последних сил пытаешься поверить, что есть ещё нечто общее, кроме постели. Любовь есть желание боли. Чувствовал себя дураком сто раз, но всё равно не прекращу попыток. Таким уж создан. Такой уж влюбчивый. А потом речь заходит о браке и дополнениях. И тут-то понимаешь, что никогда к этому готов не будешь. Не выдержишь и пары лет. И как только они это могут. С утра до ночи заниматься не собой, а кем-то другим. Загубленная молодая душа, как говорит Ник. И качает головой, словно Гераклит. Вот уж кадр так кадр. Странный тип, иногда противный даже, но чем-то пленяет, что ли. Чувствуешь, что себе на уме. Идейный какой-то, и не предаёт своего. Потому и держу у себя, не хочу терять. Противный какой. Поди ничего в жизни не понимает, не хлебнул лиха-то, оттого и высокомерный, вечно смотрит на меня сквозь стекло, как маньяк. Плюётся тоже. Я б тебе плюнула, да не учили такому, у меня муж дома третий год как не встаёт, мне на двух работах с девяти до девяти пахать на лекарства, дома шаром покати, только и ешь, что чай с хлебом, а этот ещё нахально смотрит, думает, что я дура тупая, а просто у родителей денег не было на образование, откуда деньги у честных в девяностые-то, кто ж виноват, вот так всю жизнь и мыкаешься с кассы на кассу, и ничемушеньки новому обучиться не можешь, потому что везде просят с опытом, а откуда он, этот опыт, появится, если попробовать не дают. Всеобщее отупение. Панбеотизм. Ничего не знаем и не хотим знать. Отделываемся тупым «И чё?». А зачем? Действительно. Ведь кролик всё равно убегает. Кролик всё равно побеждает. А ты ползёшь, медленно размазывая себя по кривой линии. Всё, хватит. Слишком много. Капли сливаются в поток. Захлёстывает, укрывает с головой. Я захлёбываюсь, тону, меня не слышно. Слишком много всего. Слишком много. Слишком. "Задний двор" |