Случай в театре. Анатомическом

В поддержку 129-го выпуска "Субботний отрывок" от Марики Вайд.

Это случилось в патологоанатомическом театре…

Звучит, конечно, дико, но уж как есть. Бывают театры драматические, бывают кукольные, но бывают, и такие. И те драмы, что порой разыгрывают в них, ничуть не уступают, а скорее, даже превосходят по накалу страстей, все остальные. Потому что нет ни артистов, ни суфлеров, ни зрителей! А есть, только участники!

Тем поздним вечером, наша группа сгрудилась вокруг длинного секционного стола, на котором лежало то, что когда-то было человеком. Поскольку над нами сияла операционная лампа, все остальное помещение скрывалось во мраке.

Преподаватель, высокий мужчина, с нездорово красным лицом, был явно не в духе, а выражаясь прямо, весьма раздражен. Вряд ли тот, кто ни разу не испытывал сладкого чувства глубокого похмелья, сумеет в должной мере оценить степень того раздражения. Оно было тем более велико, что желанная битва с абстинентным синдромом, могла начаться только после занятия. А поскольку мы, явившись на него, своим присутствием невольно отодвигали начало единоборства на пару часиков, то нет ничего удивительного в том, что раздражительность перекинулась и на нас.

Он обвел тяжелым взглядом всю группу и ожидаемо остановил его на Ундине. Ну, а на ком еще? Ведь она была красива, даже в нашем белом прикиде! Безобидна! Наивна! И безотказна!

Что скажут, то и делает. И частенько посещала мысль, что я был единственным человеком, который услышал от нее «нет».

Так вот, преподаватель уставился на Ундину и, с ноткой ядовитого сарказма в голосе, порекомендовал ей спрятать пряди волос под медицинскую шапочку – «дабы не сильно шокировать сограждан в метро формалиновым амбре, что впитывается в волосы моментально».

Ундина, безропотно и довольно быстро, соорудила на голове неописуемую конструкцию и покрыла ее белым колпаком. Потом, чуть подумав, повернулась спиной и слегка наклонила голову, чтобы удостоверить: сзади, тоже порядок. Думаю, именно завитушки на шее, что все-таки остались снаружи, и направили мысли наставника по определенному маршруту.

С трудом оторвавшись от этого зрелища и немного пожевав губами, он указал рукой на стол и заявил, что, по его мнению, на нем чего-то не хватает. Поскольку все мы выразили вежливое недоумение, он недолго посокрушался от нашей ненаблюдательности, а потом, обратившись к Ундине, велел метнуться до лаборантской и принести «орган любви».

Нетрудно догадаться, что «метнувшись», она, как и всякая исполнительная девочка, озвучила пожелание наставника дословно. Также, не сложно представить, что, постоянно контактируя с бренными останками, лаборанты пребывали в состоянии перманентной депрессии, с которой боролись общеизвестным способом, используя в качестве антидепрессанта медицинский спирт. В общем, с юмором, там был полный порядок.

Это надо было видеть, когда она возвратилась!

Сама царица Савская, подающая вино Соломону!

Ступая своей грациозной походкой, она, на максимально вытянутых руках, несла поднос, изо всех сил стараясь не смотреть на него!

Это выглядело настолько комично, что послышались сдержанные смешки. С явным облегчением Ундина поставила поднос перед наставником и, потупив взор, замерла. Думаю, что по всегдашней наивности, она ожидала похвалы за свой подвиг.

Возле стола возникла небольшая неловкость, а вокруг – установилась тишина, которую, с учетом всех сопутствующих обстоятельств, вполне уместно назвать могильной.

В руках преподавателя, появился анатомический пинцет, который отличается от обычного, лишь наличием острых зазубринок-зубчиков на смыкающихся поверхностях. Благодаря им, эти своеобразные мини-челюсти позволяют надежно прихватить омертвелую плоть, а о том, что они уже не могут доставить ей болевых ощущений, и говорить не приходится.

Вся группа заворожено следила за тем, как рука наставника медленно тянулась к подносу, как блики от пинцета играли на столе, как, словно в предвкушении, сжимались-разжимались его «челюсти». А когда он ухватился за принесенный препарат, невольно подумалось: тот озноб, что немедленно обозначился в соответствующих местах, возник не только у меня, но и у всех одногруппников.

Рука, с прихваченным препаратом, начала медленно подниматься и замерла только тогда, когда оказалась на уровне наших глаз. Таким образом, на некоторое время, мы получили уникальную возможность, во всех деталях рассмотреть то, на что в суете альковных борений, как правило, не хватает времени. Убедившись в том, что одна часть группы, в полной мере усладилась видом этого зрелища, а другая – в той же мере, прониклась его печальной философичностью, преподаватель повернулся к Ундине.

– Если вы, мадмуазель, считаете это органом любви, – при этих словах, пинцет разжался, а весьма внушительная «колбаска», с обеими своими округлостями, смачно шмякнулась на поднос, – то мне жаль вас, ибо кончите вы плохо!

Думаю, что на всех наших лицах, в этот момент, можно было прочесть логичный вопрос – неужели, надо было принести, еще и…?

Ундина, слегка разинув «варежку», цветом лица быстро догнала, а потом и перегнала наставника, и только хлопала ресницами – хлоп-хлоп, хлоп-хлоп.

– Запомните, молодые люди, раз и навсегда! Органом любви является сердце! Его я и просил принести!

Из романа "Attractio"