Других писателей у меня для вас нет - 33

ПЕРВЫЙ СЪЕЗД СОВЕТСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ ГЛАЗАМИ РУССКОГО ЗАРУБЕЖЬЯ

Советская литература переживает смай тяжелый, может быть роковой, период существования. Облегчить или изменить ее участь могло бы только правительство, крепко и навсегда взявшее ее судьбу в свои руки. Но сделает ли оно это и может ли сделать, не перестав быть собой? ... Марксизм, как учение, отрицающее личность, неизбежно приводит к отрицанию литературы. Четырнадцать лет стараясь создать художественную литературу на марксисткой основе, советское правительство искало того, что неосуществимо и что ему в действительности не нужно. Поскольку это правительство было последовательно , оно было неискренно, ибо заботилось об агитации, а не литературе.

В слово "литература" вложено в СССР новое, чуждое нам понятие. Это проделано было исподтишка, почти незаметно, и, вероятно, в самой России не все еще отдают себе в этом отчет. Между тем это крайне важно. Как только это поймешь, так в судьбах советского совместного творчества все становится яснее. Для нас литература - выражение или отражение духовного мира человека... Для теперешнего советского писателя, тем более для критика, претендующего на влияние и руководство, - литература одна из форм помощи и содействия "строительству" . И только. Никакого другого значения литература не имеет.

если ЦК признает за собой право дать писателям какую-то свободу, то, очевидно, он считает для себя позволительным эту свободу и отнять; если он сегодня в вопросах, до сих пор решавшихся вольным соревнованием, становится на одну сторону, и борьба после того механически прекращается, то завтра он может стать на другую сторону, с теми же результатами и последствия для борющихся.

То, что имеет место в советской действительности, назвать цензурой, собственно, нельзя. Это - духовное рабство, не борьба со свободой слова, а отрицание этой и всякой свободы. Отсюда и совершенно особое положение, в котором находится советская литература. Она подъярёмна в настоящем смысле этого слова. А всякое рабство есть прежде всего искажение лика человеческого... Духовная несвобода всегда связывает и духовное творчество, а это ведет постепенно к  полному художественному бессилию.

По докладам писателей прибывших в Москву со всех городов СССР, можно легко составить себе представление об истинном лице красного писателя. Это прежде всего официозный апологет коммунистической партии, который призван прославлять все большевистские достижения. 

Есть признак, по которому действительно, без всякой иронии можно назвать Московский писательский съезд событием "мировым". Если уж говорить о рекордах, как любят говорить о них по всякому поводу в СССР, то следует признать, что в эти "незабываемы дни" в Колонном зале Дома союзов были побиты все рекорды угодливости, низкопоклонничества, фальши, казенщины и унтер-офицерского энтузиазма... Атмосфера съезда была, поистине, небывалая в мировой истории, - и если советские публицисты подчеркивают, что "никогда еще мир ничего подобного не видел", то мы должны без колебаний с ними согласиться. Действительно - не видел, и будем надеяться - не увидит. Эти телеграммы "нашему Сталину", эти медоточивые приветствия, эти клятвы в беззаветной верности и преданности. это оплевывание старой русской литературы и презрительные словечки о "свободе", которой, будто бы, пользуются писатели в Европе, эти отряды красноармейцев, пионеров, шахтеров, колхозников, металлистов и даже спортсменов в "спонтанном" порыве всходящие на эстраду и диктующие писателям свои требования... В дурмане славословия исчезли последние остатки чувства смешного. 

Вот и всё: единственная цель литературы — пропагандировать коммунизм.

Горький запутался в своих мудрствованиях безвыходно. Удивительнее всего, что он именно о советской литературе ничего в сущности и не сказал, не выразил о ней ни одного суждения, хоть отдаленно похожего на мысль.

Я ни в коей мре не разделяю довольно распространенного сейчас мнения, будто Горький тупой, ограниченный человек. Горький, мне кажется, по природе умен, сметлив, догадлив и, как все догадливые натуры, способен в нужный момент уловить чутьем то, чего не в силах понять.

На такой отвратительной взаимной брани, подчеркивающей полное гнусное и полное ничтожество всей этой большевистской затеи, и закончился пресловутый писательский съезд.

В атмосфере приветствий, взаимных комплиментов, объятий и обещаний несколько неожиданно прозвучала на съезде речь Бухарина о советской поэзии. "Аллилуйщина" - по выражению Сталина -  в ней оказалось немного. Гораздо больше в ней было иронии и пренебрежения. 

Бухаринский доклад сам по себе не лишен был остроты и задора... Он был интереснее, - и, как это не странно, даже талантливее, - чем доклад Горького.

Чуть ли не все присутствующие обиделись - и с дрожью в голосе тут же это высказали. Друзья Маяковского обиделись за Маяковского. Безыменский обиделся за себя. Вера Инбер и Кирсанов, возмутились тем, что докладчик их вовсе не назвал. Жаров огорчился за "всю нашу лирику непонятую Бухариным". И так далее, и так далее... Но сильнее всех был разгневан Демьян Бедный ... Бухарин ответил всем оппонентам. Каждому досталось еще больше, чем в докладе. Демьяну - снова больше других.

Бухарину пришлось на следующий день дать пояснение к своему замечанию об "инстанциях". Его не так поняли. Он не давал "обязательных директив" и не считает, что его "оценки отдельных авторов должны быть приняты, как обязательные". Свобода критики и суждений в области литературы еще не отменена.

Диктатура над литературой от коммунистической партии перешла в руки Сталина и его окружения. Служебная роль литературы остается в силе, но теперь она призвана служить не партии, а государству. Власть понимает, какую силу представляет художественное слово, и хочет его использовать для своих целей. А на первом месте теперь стоят задачи международные. Перед властью стоят задачи мирового масштаба; литература должна быть перестроена на мировую политику.

Демьян был долголетним другом Ленина. При жизни Ильича - это была высочайшая персона. Теперь он ноль. Нечто вроде фаворитки, бессильно ссылающаяся на близость к покойному королю.

Если что и можно уловить в данном ими толкования социалистического реализма, то лишь то, что он преследует задачу "идейной переделки трудящихся людей в духе социализма"... Несомненно во всяком случае, что в форме "социалистический реализм" первое слово приобретает гораздо большее значение, чем второе, - и если между ними возникли какие-то нелады, социализм всегда должен одержать верх над реализмом.

 Впервые в истории мировой литературы определенное литературное направление оказывается декретированным властью как обязательное для всей литературы. Приходилось наспех искать теоретическое обоснование этому  направлению. Сначала в газетных статьях, потом на страницах журналов, и, наконец, в книгах стали появляться статьи, объяснявшие советскому читателю, что такое "соц.реализм" и в чем его спасительная сила.

само понятие "соцреализма" возникло на почве литературной преемственности, по почве связи с классической русской литературой.

Прозвучал этот призыв к гуманизму в выступлениях Б.Пастернака и Ю.Олеши. Оба выступили в защиту человека, как человека, вне его связи с партийным билетом. "Право на сочувствие" к человеку просто, к человеку "брату", прозвучали в этих выступлениях довольно отчетливо. И, наконец, в заявлениях Ю.Олеши: "Каждый художник может писать только то, что он в состоянии писать", - было провозглашено право художника на свободное творчество.

 С выстрела Николаева началась эра паники и жестокости. Немедленным ответом стала казнь четырнадцати человек, затем расстрел Николаева и его друзей, еще четырнадцати молодых людей, затем арест и заключение в тюрьму всех представителей  бывшей зеновьевско-каменевской тенденции, почти трех тысяч человек, по моим подсчетам, затем массовая высылка нескольких десятков тысяч ленинградцев, сотни арестов среди ранее сосланных и одновременно организация прямо в тюрьмах нового, тайного судопроизводства.