Зарисовка

Шёл май 2055 года.

За окном завывала вьюга, заставляя дрожать в ставнях мутные, заляпанные пылью и следами грязного дождя стёкла. Настоящие стёкла, — роскошь, которая была далеко не в каждом доме.

Мерцая от перепадов напряжения на потолке покачивалась груша электрической лампочки, разгоняя пригревшихся в тепле мух.

— А что было потом? — спросила девочка лет семи, щедро зачерпнув из неровной глиняной миски деревянной ложкой чёрную лоснящуюся икру.

— А потом, дорогая, пришла Зима.

— Это та самая, которая длится до сих пор? — с умным видом заключил ребёнок, тщательно пережёвывая икру.

— Да, милая. Вечная зима, — вздохнув, согласилась бабушка, заправляя седой локон за ухо. — А знаешь, какая была весна... Как мы ждали марта, чтобы вдоволь насладиться ароматом цветущего миндаля! И эта изумрудная зелень, бьющая по глазам с каждого холма! Ах, внученька, какое это было время!

— Может, весна вернётся? — продолжая вдумчиво жевать, спросила девочка.

— Застать бы это время, — вздохнула старая женщина. А после, встав с крепкого, но грубо сколоченного руками почившего деда деревянного стула, подошла к печке. Электричество было жутко дорогим, поэтому отапливался дом преимущественно камином да печкой. Старались экономить на всём — и на газе, которого, казалось, было в достатке, но вот цены на него всё росли и росли. На воде, которую после ядерного взрыва приходилось многократно очищать, а потому и стоила она дороже газа и света вместе взятых. На электричестве — которое погружённая в вечный мрак Зимы страна продолжала продавать уцелевшей Европе, не особо заботясь о своих собственных гражданах.

Внезапно раздавшийся храп со стороны тёмного угла, куда едва добивал желтоватый свет лампочки, заставил бабушку вздрогнуть. Повернувшись на звук, она взяла в руки скалку и проворчала:

— Мишка, не спи! Ещё две тушки не дочистил, паршивец!

— У-у-о-о-у-у-у, — пробасил большой бурый медведь, склонившийся над крошечным по сравнению с его внушительными габаритами столом. Придерживая когтями тушку красной рыбы, но ловко подцепил другой лапой рыбий хребет и резко дёрнул, разделив её на кости и филе.

С громким хлопком распахнулась входная дверь, впустив в натопленное помещение морозный воздух и вихрь белых снежинок.

— Ставь чайник, мать, — стряхнув налипший на ворсинки меховой шапки снег, сказал бородатый мужчина. — Ягоды нашёл. Будет нашей Марьянке компот!

Девочка, сидевшая за столом, бросила расписную хохломой ложку в миску и бросилась на шею к мужчине, визжа от восторга.

— Папка! Какое счастье-то! Что нашёл?

— Барбарис, облепиха и клюква, — с улыбкой ответил мужчина, прижимая девочку к груди. — Всё, пусти, раздеться надо.

— Отпусти отца, — последовал вдогонку командный голос бабушки. — Да убери со стола, коль доела.

Девочка со скорбным видом отлипла от отца и побрела к столу. Есть больше не хотелось, во рту уже грезился вкус сладкого компота из лесных ягод.

В углу снова всхрапнул задремавший медведь.

— Мишка, не спи! — пробасил мужчина, снимая с плеч шубу. — Скоро на охоту пойдём.

Медведь что-то недовольно проворчал, продолжая лениво чистить хозяйскую рыбу.

За окном с новой силой загудела метель. Стёкла пронзительно задрожали, словно вот-вот не выдержат силы стихии и вылетят из рамы, лишив дом хрупкой защиты от холода улицы.

— Куда пойдёшь, вон что творится, — заворчала бабушка, забирая из рук мужчины пакет с ягодами. — До завтра потерпит. Пельменей отварю, и то хлеб.

— Как скажешь, мать, — не стал спорить бородач и, удобно расположившись на крепком деревянном стуле, повернулся лицом к дочери. Та собирала посуду со стола, а тёплый свет огня, трещавшего в печи, подсвечивал её нежный профиль с маленьким вздёрнутым носиком. Девочка была очень похожа на свою мать, которая вот уже год как оставила их. Лёгочная лихорадка заметно проредила жителей города, не пожалев и их семью.

Вздохнув, мужчина расправил плечи и с напускным весельем сказал:

— Марьянка, тащи балалайку. Будем песни петь!

Девочка встрепенулась, улыбнулась и бодрым козликом ускакала в соседнюю комнату. Уже через мгновенье она вернулась, держа в руках поблёскивающую лаком балалайку отца.

— Мишка, подпевай, — воскликнул мужчина и, тронув струны, запел.

В окно ударил порыв ветра, заставив оконные стёкла зазвенеть. На небольшой кухне сидело четверо: старая женщина, бородатый мужчина, сгорбленный в углу медведь и маленькая девочка лет семи. Из трубы шёл густой белый дым, клубясь по ветру пушистой дорожкой. А из избы доносилось басистое пение, разбавленное звонким детским голоском.

На город опускались сумерки, погружая во тьму лес вокруг домика, подбираясь к самим окнам, но с испугом отскакивая от мягкого жёлтого света, лившегося из дрожащих на ветру стёкол окон.

Шёл май 2055 года. Впереди была долгая Зима, но люди не теряли надежду на то, что скоро придёт Весна.

Алекса Вулф