Достоверность требует жертв

Пришлось забраковать хорошую, годную обложку для "Семи привидений", потому что на ней звёздное небо.

А я на свою беду выбрал местом действия Санкт-Петербург, а там летними ночами никаких звёзд не видно. Так что понадобилось модифицировать. Не так красиво, зато намного более соответствует задумке.

За моим окном суровая апрельская метель и снегоуборочная техника. И я второе подряд произведение пишу о лете. И задумался: а почему в сновидениях, когда они понятные и сюжетные, тоже почти всегда лето? Причём это не только у меня.

— Воровка, — произнесла Алёна чужим голосом, надтреснутым, исполненным безмысленной скорби. — Ты спёрла мою брошку, Полька. В день моей смерти, когда я ещё даже не остыла. Такая богатая, а старуху свою обокрала.

Не в первый раз уже Алёна упускала мгновение, когда в горле как бы отворялась холодная скользкая дверца и туда начинало литься чужое, заполняя нутро.

Полина отшатнулась, чуть не падая со стула.

— Мне её твой прадед, мокрощелка, в девятнадцатом году подарил, когда я в школу ходила, — продолжал выговаривать рот Алёны без её согласия. — Она у меня на похоронном платье лежала, в комоде. А после похорон глядь — и нету.

— Бабушка, прости… прости меня, Христа ради. Я… я не хотела красть. Я просто… я помнила её с детства, — выкрутилась Полина. — Я подумала, Женя придёт, заберёт, пропьёт. А я ж её сохраню. Я её не продала, честное слово! Она у меня. В шкатулке.

Склонившись над столом, ведьма шумно выдохнула и потёрла себе горло там, где только что жила чужая речь.

— Она говорит, — сказала Алёна своим обычным грудным голосом, — что брошку она тебе прощает. Говорит, носи на здоровье. И ещё… — Алёна поморщилась, прислушиваясь к чему-то, — говорит, что мужика твоего надо не привораживать, а гнать ссаными тряпками. Говорит, он уже мёртвый. Телом тёплый ещё, ест, пьёт, баб щупает. А вот там, где у человека душа должна быть, у него черно и пусто, как в заколоченном погребе. И тянет он, забывший подохнуть, из тебя тепло, как из дома, где его не отпели.

— В смысле — «баб»? — капризно переспросила Полина, которая из всего услышанного смогла понять только одно. — Их, что ли, у него много?

— Не знаю, — ответила ей Алёна. — Так бабушка твоя говорит. Не я.

Алёне вдруг стало противно: а может, у неё самой тоже заколоченный погреб вместо души, пауки и плесень, а она не знает об этом? Потому что кто ж ей такое скажет. Ну и что, что она пишет стихи, а деревянный ящик не мог бы? Она ведь в последнее время их не сочиняла, они приходили в голову откуда-то извне, как будто в радиоприёмник, а потом так же пришёл и ведьминский дар. Но Полине об этом знать не полагалось: Полина, как и другие посетительницы, должна была думать, что Алёна давно уже этим промышляет, с малых лет, как потомственная колдунья.

— Главное — брошку носи почаще, — подвела она итог, чтобы отвлечься от мыслей о себе на мысли о Полине. — Это твой талисман будет, хоть она и краденая. Когда пойдёшь знакомиться с мужиком, обязательно надевай. Доплату не беру за связь с твоей бабкой. Она же сама решила прийти, мы её не звали.

Проводив гостью в прихожую, Алёна сунула ей в руки забытую сумку. Захлопнула дверь, пошла в комнату — прибираться. Карты сунула на полку, между гипсовой Венерой и хрустальным шаром. Чугунный подсвечник отнесла на подоконник, к засохшим фиалкам. Распахнула окно, выпуская на проспект полынный дух и впуская свежесть июньской ночи, луж и тополиных веток. Небо над крышами напротив её дома отливало сиреневым.