23:37

Он просыпается и видит на своём левом плече голову Клары со вздёрнутым до глаз одеялом. В комнате прохладно — зимнее отопление уже отключили, но сама зима возвращается по ночам, как надоедливый знакомый с постылыми просьбами. Впрочем, сейчас не такая уж и ночь, на прикроватном столике ядовито-зелёное: 23.37. Они рано легли. Клара ждала его прихода только поздней ночью, но ощущение, что он белая ворона на торжестве, устроенном шакалами и грифами, заставило его побыстрее убраться с банкета. Шампанское не лезло в горло, он перешёл на водку и быстро набрался, после чего ему внезапно захотелось домой, к ней. Будто потерянному ребёнку.

Его ступни, высунувшиеся из-под одеяла, окоченели и ноют, вспоминая горы и осточертевшие сырые штабы. Верхняя же часть тела взмокла от пота. Несколько минут он лежит неподвижно, наблюдая за безмятежным сном Клары. Заслуженный сон той, что ждала слишком долго. Ему не хочется её тревожить, отнимать своё тепло, но обильные возлияния прошедшего дня дают о себе знать.

Аккуратно высвободившись, он укутывает Клару поплотнее, а затем на цыпочках босой выходит из комнаты и тихонько закрывает дверь. Идёт в темноте по коридору, обходя по памяти стоящие у стен столики с высаженными в горшках растениями. За окном в конце коридора — пасмурная, непроглядная ночь с далёкими бесполезными фонарями. Голова слегка кружится; пол кажется теплее, чем его замёрзшие ноги. Он доходит до туалета и, зайдя в него, не включает свет, а вместо этого берёт с полочки зажигалку и пачку сигарет. Запирается и закуривает. Пламя ослепляет его, зрение обострено тьмой, ему достаточно светящегося тёмно-красным кружка. Тем не менее, чтобы не промазать мимо унитаза, он справляет нужду сидя. А потом нажимает кнопку слива медленно и не до конца, чтобы поток воды не обрушивался одним залпом, а лишь слегка журчал.

Он давно приучен делать ночные дела почти бесшумно. Дом его детства был многолюден.

Так же, по памяти, он находит кран с раковиной и несколько раз промывает рот, стирая запах табака и горькое послевкусие застолья. Выходит из туалета. Все петли в доме смазаны им лично и давно разучились скрипеть.

Пробираясь обратно, он думает о том, как теперь осторожно лечь назад в постель. Ему хочется прильнуть к ней, слиться в один сгусток тепла, уснуть и смотреть её сны. Даже если это сны о Боге. За окном к их подъезду приближается чья-то машина. Быть может, воронок, размышляет он. Но не за ним, ещё не за ним. Свет фар, поначалу тусклый, ударяет рассеянным конусом в окна их этажа, в белый потолок коридора. Машина останавливается. А через мгновение останавливается и он.

У противоположной стены, всего в паре метров от него, застыл человек.

Бегающие глаза в прорези чёрной вязаной шапки широко раскрыты. Тёмные глаза жителя гор. Стоит так, будто направлялся в ту же сторону. Правая рука неуверенно поднимается, держа очевидный предмет…

Он успевает прийти в себя первым. Возможно, потому, что не пытается понять, кто перед ним и зачем он пришёл. Он видит лишь угрозу — и стремится её ликвидировать.

Расслабив одну ногу и сконцентрировав силу в другой, он пинает незваного гостя по руке, стараясь попасть в запястье, и одновременно отклоняется в сторону от направляющегося на него дула. Удар достигает цели, но это удар голой ступнёй, и пистолет не падает на пол. Вместо этого он издаёт первый выстрел. Куда-то в потолок.

Тогда он, пригнувшись, обхватывает человека в маске за пояс и обрушивается на него всей массой своего тела. Они падают. Начинается борьба…

Позже, когда вокруг суетились врачи и полицейские, на улице завывали сирены, а стены его дома окрашивались невыносимыми всполохами красного и синего, и кто-то отвёл его подальше, и дал ему водки, бутылку которой он осушил, не почувствовав ни вкуса, ни запаха, будто то была вода, — он сидел с застывшим взглядом, смотрел во тьму внутри себя и, несмотря на весь шок, по какой-то нелепости психики и мозговых процессов всё возвращался к этому моменту, каждый раз мысленно задавая себе и противнику вопрос, словно бесстрастно, из академического интереса обсуждая с ним их поединок, не поединок даже, а какую-то дружескую партейку в шахматы, не понимая ещё, насколько этот вопрос важен на самом деле.

«Почему? Почему ты не выстрелил в меня сразу же? Неужели тебя так плохо подготовили? Или моя реакция, несмотря на годы, оказалась лучше, чем я сам мог ожидать?».

Этот вопрос крутился у него в голове помимо воли, он отмахивался и даже не хотел разбираться, в чём же тут дело. И, быть может, именно этот вопрос и заставил его в итоге встретиться с террористом-неудачником снова через два дня. И узнать ответ, который мог быть дан лишь ему.

"Мерзость запустения"