Катастрофа - сорок лет как один день...

Сегодня необычный день. 40-летний юбилей. 26 апреля 1986 года бахнул Чернобыль. Первая глобальная техногенная катастрофа, которая произошла на глазах многих из нас. Все это время мы учились жить после Чернобыля и, надо сказать, у нас это получилось. Оказалось, что можно, и что не все так страшно, а последствия, распределенные во времени - совсем не тоже самое, что последствия, данные в моменте.

В отличие от того, что я вижу за окном, когда пишу этот пост, в тот день стояла прекрасная даже летняя погода. Мы филонили лекции, болтались по городу и с каким-то невиданным ранее удовольствием ели мороженое. О том, что случилось, я узнал во второй половине дня, когда вернулся домой. Папа обрывал телефон из Берлина. У нас сообщат только через пару суток. С тех пор, когда я вижу людей с мороженым на улице, я каждый раз представляю, как на его поверхность оседают  невидимые радионуклиды.

В первое время накрыло очень сильно. Болели взрослые, болели дети. Пожарники, военные, летчики, медики и другие «ликвидаторы». Кто попадет следующий, понять было невозможно. Радиационной медицины не было как такой, во всяком случае, гражданской.  Детская гематология сразу после катастрофы представляла собой пять с половиной переполненных палат с заплесневелыми от сырости углами в одном из городских стационаров. Во многом этому способствовало всеобщее благодушие, безграмотность, неподготовленность и незнание азов ядерной безопасности. Атом ведь «мирный»! Да и с какой стати?! С какой стати какая-то там баба Дуся должна знать, что такое радиация и чем она опасна?!

Через пару лет от рака крови у моей однокурсницы умирал муж. Во время катастрофы он служил срочную и выполнял свой долг в тридцатикилометровой зоне. Он рассказывал, что их основными средствами защиты были марлевые повязки и респираторы. Не от неграмотности, а от неподготовленности общества и, как следствие, отсутствия самого необходимого. А я поперся в те же места, гонимый журналистским любопытством. 

Обнаружилось, что в тридцатикилометровой зоне продолжали жить люди. В одной из деревень мы нашли несколько дюжин бабок и дедок, не пожелавших покидать свои дома с соломенными крышами. Почему-то этот факт (я про крыши) особенно врезался в память. Воду они брали из колодцев во дворах, овощи - с грядок, грибы - из леса, топили и готовили на дровах из того же леса, молоко и хлеб два раза в месяц привозила автолавка. Одна любезная тетенька все хотела напоить нас козьим молоком, хотелось послать ее куда подальше, но невозможно было быть грубым. Молоко мы пробовать не стали. Я видел много собак. И еще я видел детей: внуков и правнуков любящие родители отправили в эту деревню на каникулы. Я не знаю, как впоследствии сложилась жизнь этих людей, выкинула ли их судьба в незнакомые города, или они так и остались доживать около родных дубов, выросли ли те дети здоровыми, или, все-таки, их организмы не справились. Больше я никогда там не был.

Катастрофа дала импульс развитию медицины, сельского хозяйства, появлению новых экологических концепций, научных открытий, изменению стандартов, а в некоторых странах  - к отказу от ядерной энергетики. Родилась куча всевозможных спекуляций. Один мой товарищ любил повторять, что мы не знаем, какая роль ей предназначена в процессе эволюционного отбора. Для некоторых семей жизнь разделилась на до и после, и все это время им пришлось учиться справляться с личными потерями.