Майский опросник

Сразу к двум флэшмобам Марики Вайд -- "Майскому опроснику" и "Субботнему отрывку".

Итак. "9) На какой морали базируются ваши истории? Например, всегда побеждает добро, справедливость торжествует или всё как в жизни – с переменным успехом, а то и вовсе безнадёжно. Каков общий посыл?"

Могу сказать точно, что я не люблю "серую мораль" -- по крайней мере в тех жанрах, которые допускают бОльшую "черно-белость" мира, чем реализм. Неоднозначные герои у меня есть (Мэйрион, Родри, да даже Серен в некоторых ее проявлениях). Некоторые из этих героев эволюционируют в "положительную" строну, некоторые (та же Мэйрион), наоборот, "сползают в минус", но я не оправдываю их дурные поступки и тем более не любуюсь ими. Увы, я не могу гарантировать, что добро всегда победит, но мои симпатии на его стороне.

Один из самых неоднозначных персонажей у меня -- Эвин, бывший старший офицер барка "Дон". Обосновывать эту его оценку я не стану: кто читал, наверняка согласится. Во впроцесснике сейчас POV отдана как раз ему. Надеюсь, его неоднозначность хорошо видна из свеженаписанного отрывка.

И тут Эвин встрепенулся. Неужели рыжий сумел каким-то невероятным образом подстроить ему эту встречу? В этот миг Эвин в самом деле поверил, что великолепная в силах вернуть ему Монику.

Из бассейна он выскочил сломя голову, с ног до головы окатив выплеснувшейся водой чернобородого толстяка, неосторожно оказавшегося на пути. Под сочную латинскую брань Эвин пронесся через зал и, шлепая босыми ногами по каменным плитам, влетел в раздевалку.

Вытираться Эвину было нечем, обсыхать – некогда. Быстро отыскав свои штаны и тунику, он торопливо натянул их прямо на мокрое тело и, распихивая посетителей, бросился к выходу.

Ему повезло: процессия еще виднелась в конце улицы, неторопливо, словно гусеница, уползая за поворот. Великолепной, правда, Эвин в ней не увидел, но не нашел в этом ничего удивительного. Вряд ли та стала бы тащиться в хвосте толпы, позади всех. Так что раздумывать он не стал: со всех ног понесся вдогонку.

Бежать оказалось неожиданно труднее: дорога шла на подъем, а покрывавшая ее мостовая была неровной и щербатой. Пока Эвин догнал процессию, он успел три раза споткнуться, лишь чудом устояв на ногах.

Процессию он догнал уже перед самым поворотом. И сразу же, расталкивая бранящихся зевак мокрыми локтями, стал пробиваться сквозь толпу вперед. 

Великолепную он узнал, когда до той оставалось шагов десять, – по стройной фигуре и по спадавшим из-под шляпы на спину медно-рыжим волосам. Но этих-то десяти шагов ему и не дали спокойно преодолеть.

– Куда прешь?! – вдруг рявкнул на него один из зевак – высокий широкоплечий мужчина с оливковым лицом и черными курчавыми волосами. – Тут без тебя тесно!

И, обернувшись, он остановился у Эвина на пути, перекрыв проход. 

– Потом посмотришь, – процедил он на латыни с чудовищным африканским выговором. – Ишь какой прыткий!

Не успев вовремя остановиться, Эвин налетел на него, уткнувшись лицом в разящее тухлой рыбой плечо.

«Оливковый» даже не шелохнулся: видимо, был уже готов к столкновению.

– Ты еще и драться?.. – прошипел он. – Да я тебя...

В былые времена Эвин ударил бы его не задумываясь. Но сейчас не посмел. Удержали вспыхнувшие в памяти картины недавних событий. Сначала – разбитая губа рыжего, сочащаяся кровью. Потом – презрительный, ледяной взгляд Моники.

Между тем великолепная быстро удалялась. Теперь от нее было уже не десять шагов, а все двадцать, а то и больше. А воняющий рыбой «оливковый» всё так же стоял на его пути и злобно ухмылялся.

Кулаков Эвин в ход так и не пустил. Вместо этого он громко, отчаянно закричал:

– Леди, леди!..

Голоса вокруг разом притихли. Великолепная обернулась и, щурясь, посмотрела куда-то вдаль.

– Это я, леди! – вновь подал голос Эвин. – Я был...

Он хотел крикнуть: «Я был старшим офицером на “Дон”», – но не смог. Внезапно перед его глазами как наяву встала корабельная палуба: добела отдраенные доски, сияющая закатным солнцем медь, бухта пенькового каната возле фальшборта... Он даже почувствовал знакомый, ни с чем не сравнимый корабельный запах – смолы, ворвани, влажного дерева и угольного дыма. «Дон» со своей паровой машиной была очень необычным кораблем и пахла тоже по-особому. От этого яркого виде́ния Эвина бросило в жар. Кровь ударила ему в голову, а язык словно прилип к нёбу.

Но даже того, что он успел прокричать, хватило для того, чтобы его заметили. Великолепная вдруг охнула и всплеснула руками.

– Сэр... – выдохнула она. – Эвин ап Никлас? Это вы?

Не в силах вымолвить ни слова, Эвин поспешно кивнул.

А в следующий миг случилось нечто совсем неожиданное: словно позабыв о своем высокородном происхождении, великолепная сама устремилась к нему.

– Пустите же меня к нему!.. – выкрикивала она, продираясь между оборванцами, оказавшимися на пути. – Ну пожалуйста!

Шляпа сбилась ей на спину, рыжие волосы разметались по плечам, из-под пышной пряди за виском предательски выбился наружу заостренный кончик уха. Зеваки, раскрыв рты, пялились на нее, показывали пальцами, но все-таки нехотя расступались.

Наконец, отодвинув в сторону опешившего «оливкового», великолепная прорвалась к Эвину. 

– Как вы тут, сэр? – торопливо заговорила она: – Нашли себе пристанище? Здесь очень жарко днем, будьте осторожны...

«Не знает, – мрачно подумал Эвин. – Ничего не знает. Ни о таверне, ни о часовне, ни о Монике».

И сразу же пришло горькое отрезвление. Ну с какой стати он решил, что великолепная слышала о его беде и хочет ему помочь! Да хоть бы и хотела – ну что бы она смогла сделать? Приказать Монике его простить? Ага, послушалась бы она! Да ее не заставили бы это сделать ни леди Хранительница, ни здешний базилевс!

– Всё у меня в порядке, великолепная, – буркнул Эвин. И тут же понял, насколько нелепо прозвучали его слова. Ага, а звал он ее сейчас, конечно же, для того, чтобы поздороваться и поговорить о погоде!

– У вас-то самой здесь всё в порядке? – чуть подумав, выдавил он из себя.

Щеки великолепной слегка полиловели.

– Спасибо, сэр, – быстро проговорила она.

Ответ показался Эвину странным. «Ни да, ни нет», – невольно отметил он про себя. Но уточнять, разумеется, не стал.

– Видите? – продолжила между тем великолепная, махнув рукой куда-то себе за спину. – «Колёсников» поймали. На суд вот иду.

«Точно же! – вспомнил Эвин. – В термах о них тоже говорили. Но великолепная-то тут при чем?»

И снова ничего не стал спрашивать. Он вообще плохо понимал, как следует разговаривать со столь важными особами. Даже мысленно не смел называть ее иначе как великолепной – хотя не раз видел, как молодая сида непринужденно болтала то с соседкой по каюте, то с сыном начальника гленских верфей, а иногда даже с мэтром Каем – корабельным врачом и священником. Да, сгоряча он окликнул ее – но сейчас, немного переведя дух, уже удивлялся своему нахальству.

– Тут, оказывается, их много, – вновь заговорила великолепная. – И это ужасно. Потому что они и в самом деле очень опасны.

Мысленно Эвин вздохнул. Великолепная явно была занята собственными мыслями, и ни до чего другого, в том числе и до его горестей, ей не было никакого дела.

– Вы хотите посмотреть суд над ними? – произнес он больше для того, чтобы отвлечься от ощущения неловкости и досады.

Великолепная мотнула головой. Брови ее вдруг сдвинулись, губы плотно сжались.

– Нет, – коротко ответила она. – Хочу вмешаться. Защитить невинного.

Это было неожиданно. Эвин оторопел. Настолько, что потерял контроль над своими мыслями. Усталость, отчаяние, тщетная надежда на помощь – всё смешалось в его голове.

– А как же Моника?.. – непроизвольно пробормотал он.

И, конечно, тотчас же спохватился. «О Господи! – промелькнуло в его голове. – Ну зачем я ей это сказал? Яcно же, что сида лишь посмеется надо мной!»

– Моника? – удивленно переспросила великолепная. – Ты знаешь трактирщицу Монику из портовой таверны? Но ей ведь ничего не грозит: она христианка!

Отпираться было бессмысленно. Эвин кивнул.

– Да, – признался он. – И...

Говорить про свои чувства и про ссору Эвин все-таки не решился.

– Я все-таки тревожусь за нее, – чуть подумав, произнес он. – Да, она христианка, но жила в окружении «колёсников». Ей могут поставить это в вину.

Вообще-то Эвин попытался слукавить. Но, сказав эти слова, внезапно сам их испугался.

Похоже, встревожилась и великолепная. Неожиданно она побледнела, затем быстро крутанула головой, вывернув ее назад, словно птица. А еще через мгновение вновь повернулась к Эвину.

– Прости, я очень спешу сейчас, – торопливо проговорила она. – Боюсь отстать от толпы и не найти преториума. Но... Было бы замечательно, если бы ты пошел со мной и рассказал всё по дороге.

Насчет «отстать» великолепная, конечно, ошибалась: хотя основная часть толпы успела удалиться шагов на сто, возле нее осталось не меньше десятка зевак. А то, что она согласилась выслушать Эвина, показалось тому удачей, о которой он еще мгновение назад не смел и мечтать.

Радости своей Эвин постарался не показывать. Почтительно склонив голову, он сдержанно произнес:

– Разумеется.

Затем он сделал небольшую паузу и добавил:

– Благодарю вас, великолепная.

Та как-то странно посмотрела на него, но кивнула. А потом деловито произнесла:

– Тогда давай поспешим.

Некоторое время они нагоняли ушедшую вперед процессию. Великолепная явно торопилась. Хотя она и не переходила на бег, но шла так быстро, что Эвин едва поспевал за нею. А за ними, не отставая, следовали любопытные горожане – по большей части мальчишки-подростки, бегло переговаривавшиеся между собой на местной ломаной латыни. Слух Эвина нет-нет да и выхватывал из их гомона более или менее понятные слова и даже целые фразы. Похоже, зеваки обсуждали не столько «колёсников», сколько великолепную – в основном, ее одежду и внешность. Слушая их, Эвин злился про себя, но молчал. Понимал: если он вмешается, то словесной отповедью не ограничится. А пускать в ход кулаки он теперь опасался.

Украдкой Эвин поглядывал на великолепную. Та оставалась невозмутимой, только на щеках у нее нет-нет да и вспыхивал странный лиловый румянец – то ли от услышанного, то ли просто от быстрой ходьбы. А шли они, действительно, быстро, да еще и по жаре. Эвин, едва успев обсохнуть после термов, вновь взмок – теперь уже от пота.

Хвост процессии удалось догнать довольно быстро. Эвин замедлил шаг и совсем уже было перевел дух. Великолепная, однако, на этом не успокоилась.

– Нам надо дальше, вперед, – тяжело дыша, проговорила она. – К вигилам, к пленникам. А то еще на суд не прорвемся!

Эвин покладисто кивнул. По правде говоря, он по-прежнему не понимал намерений великолепной – но, разумеется, спорить с ней не собирался.

А та неожиданно подала ему руку.

– Идем же! Держись за меня, а то потеряем друг друга.

Растерявшись, Эвин и в самом деле принял протянутую ладонь. Та оказалась совсем маленькой и очень горячей.

Ускорив шаг, великолепная потянула Эвина за собой. Худенькая и напористая, она легко пробивалась сквозь толпу, втискиваясь в узкие промежутки между людьми. Эвин едва поспевал за ней. Он тяжело дышал, пот заливал ему лицо, разъедал глаза. А вслед им обоим неслись возмущенные крики и ругань.

Эвин уже совсем сбился с ног, когда великолепная наконец замедлила шаг.

– Всё, догнали, – объявила она. – Видишь? – и показала на две высокие фигуры, возвышавшиеся над толпой.

У самой у нее на лбу не было ни капельки пота. Если бы не частое, сбивчивое дыхание, Эвин, пожалуй, решил бы, что она совсем не устала. Но удивился он все равно – хотя и постарался этого не показывать.

– Вот эти двое и есть арестованные, – пояснила между тем великолепная. И тут же уверенно объявила: – Тот, который повыше, ни в чем не виноват!

Теперь Эвин удивился еще больше. За время общения с Моникой и Фулой он успел узнать о «колесной вере» достаточно много. И считал ее последователей не просто еретиками, а убийцами-изуверами, несомненно, заслуживающими самого жестокого наказания. Не смущало его даже знакомство с добросердечной Фулой, явно не обидевшей за свою жизнь и мухи.

– «Колёсник» – и не виноват? – не удержался он все-таки.

Щеки великолепной вдруг вспыхнули лиловым огнем.

– У него рассудок – как у трехлетнего ребенка, – быстро проговорила она. – И он никогда никому не желал зла. А «колёсником» оказался потому, что над ним провели обряд. Думаю, он даже не понимал, что́ это означало... Поверь, он действительно безобиден!

И тут Эвин растерялся. До сих пор мир казался ему очень простым: всё в нем делилось на хорошее и плохое, на правильное и неправильное. И хорошему человеку в этом мире, конечно же, полагалось молиться правильному богу – то есть христианскому. То, что можно оказаться еретиком и преступником просто по неведению, Эвину никогда не приходило в голову.

– Ну не знаю... – пробормотал он неуверенно. И неожиданно поймал себя на том, что до сих пор держит свою высокородную спутницу за руку, словно подружку. Смутившись, Эвин поспешно разжал ладонь.

– Извините, великолепная... – пробормотал он.

– Пустяки! – отмахнулась та освободившейся рукой. – Главное – что мы теперь их не потеряем. Нам... – то есть мне, конечно же, – непременно надо попасть на этот суд. Иначе, боюсь, его никто не защитит!

Непроизвольно Эвин пожал плечами. Затем, опомнившись, заставил себя кивнуть. Он по-прежнему не понимал желания великолепной защищать «колёсника» – тем более, по ее же словам, непроходимого тупицу.

Между тем они продолжали уже не столь быстро, но все равно продвигаться вперед. Вскоре Эвин поравнялся с одним из вигилов – худощавым загорелым мужчиной с хмурым лицом. Тот немедленно повернул голову и уставился на него. От взгляда вигила, сразу и настороженного, и презрительного, Эвину сделалось не по себе. «Ну да, теперь я совсем в оборванца превратился, – подумалось ему. – Уже и стража интересуется».

– Почтенный воин, – внезапно долетел до его слуха голос великолепной. – Скажи, смогу ли я попасть на суд над этими людьми?

Невольно Эвин бросил взгляд на вигила. Тот широко раскрытыми глазами смотрел на великолепную. Затем брови его сурово сдвинулись.

– Что-о? – презрительно протянул вигил. – А ты, девушка, собственно говоря, кто такая?

– Я? – растерянно переспросила великолепная. – Британка, студентка...

Вигил широко ухмыльнулся.

– Ну вот! Студентка! – хмыкнул он. И назидательно продолжил: – Тебе хоть известно, кому позволено находиться на судебных процессах? Может быть, ты служишь в курии Ликсуса, британка? Или тебя, девушка, рукоположили в священники?

Эвин, услышав такое, оторопел. С ужасом он посмотрел на великолепную. Та, закусив губу, чуть прищуренными глазами смотрела на вигила. Лицо у нее было бледно-голубым, словно высеченным из морского льда.

Конечно, он ожидал отповеди. Но великолепная молчала: то ли не находила слов от возмущения, то ли растерялась. Зато в самом Эвине медленно, но верно закипала ярость. Сдерживался он из последних сил.

– Запомни, чужестранка, – самодовольно продолжил вигил. – Здесь тебе не ваш варварский север. Мы наследники Рима и чтим его законы!

И тут терпение Эвина лопнуло.

– Ты хоть знаешь, кто перед тобой, невежда? – взорвался он. – Дочь святой и вечной Августины, базилиссы Рима и Хранительницы правды Британии! Родная племянница вашей Анастасии! А Британия чтит законы Рима ничуть не меньше, чем ваша погрязшая в ересях Африка! – И он махнул рукой в сторону «колёсников».

– Сэр Эвин! – испуганно крикнула великолепная. – Не надо, умоляю!

Однако остановиться Эвин уже не смог. Возмущение переполнило его, и, наверное, даже сама леди Хранительница не смогла бы его сейчас урезонить. Сжав кулаки, он двинулся на вигила.

– Тебе правду сказать, наследник Рима? – прошипел он сквозь зубы. – О том, какие нравы царят среди ваших чиновников, не говоря уже о легионерах? Или, может быть, о том, как прямо под твоим носом, блюститель закона, изуверы приносят в жертву детей?