Дела торговые. Освоение территорий.

— Сущая мелочь. Булавочный укол, не более. Но весьма… занимательный по своей сути. Ты не мог бы объяснить мне, Владыка Эльдамара, что это, Вириломэ тебя раздери, такое было?

Пальцы Короля-Чародея ловко скатали злополучный пергамент обратно в тугой свиток, слегка покачав им перед носом собеседника для демонстрации. Взгляд глаз цвета расплавленного золота посерьёзнел, утратив остатки наигранной лени.

— Знаешь, вопреки моей репутации «Мелькорова Отродья», что мне так заботливо создавали ваши длинные валимарские языки… во главе с тобой, — мысленно произнёс Малекит почти что буднично, тоном лектора, разбирающего спорный исторический казус. — Я не склонен изначально думать о своих визави самое худшее. Я даю им веревку достаточной длины, чтобы они либо вытянули себя из ямы, либо окончательно и бесповоротно в ней повесились. Я готов давать второй, третий шанс. До самого последнего момента, пока окончательно не разуверюсь в остроте их ума и способности к простейшему мышлению. Одни — как ты, к примеру, мой тронный брат — весьма радуют своим ростом. Из юного полунолдо, скрипевшего зубами на пороге моего дома, до того, кто вполне сознательно подставил бешеного пса, сорвавшегося с цепи. Другие остаются безнадежными — настолько, что собственную семью рушат. Увы, свой разум в чужую голову не вставишь.

Внешне Инголдо пропустил откровенный намек мимо ушей. Только глаза слегка вспыхнули. Явно понял, что об Индис речь идет.

— Поэтому, — миролюбиво продолжил Владыка Башни Холода. — Я пока что отложу в сторону догадку, что Потерянный Король является погрязшим в ощущении собственной важности глупцом, в своём высокомерии решившим просто, безо всякой причины и оценки последствий, отправить мне завуалированное оскорбление, призванное поставить меня, чужака, на место. Ты назвал его умным. И я склонен тебе верить — сомнения, знаешь ли, терзают меня, что невесть что возомнивший о себе глупец в принципе смог бы так долго выживать на суровых и неприветливых берегах Эндорэ, где каждая тень может таить в себе смерть, а каждый ручей — быть отравленным.

Губы друкая дрогнули в лёгком подобии улыбки, которая, впрочем, не коснулась его глаз.

— Так что, раз уж ты явно присутствовал при написании этого маленького поэтического шедевра и, более того, по твоим собственным словам, вёл с его автором долгие задушевные беседы, — не прольёшь ли ты свет на мои догадки? Что это было? Разведка боем? Попытка надавить на меня, используя тебя как невольного свидетеля и гаранта? Или же просто неудачная, несколько косноязычная проба пера из-за неприязни к тем, кто приходит с Запада и претендует на то, что он привык считать своей безраздельной вотчиной?

— Всё вместе, — ровно, как о чём-то само собой разумеющемся, ответил наследник Ингвэ. — И, что самое забавное, — всё это вполне в твоём духе, брат. Тебе ли не узнать собственные приёмы, но на этот раз направленные против тебя же самого?