Ночь в Нью-Йорке

А вдруг? Вдруг кому-то в блогах захочется почитать, что-то не блоговое?  

***

Мрак. Маленькая девочка бежит по длинному, узкому переулку. Справа и слева в небо смотрят спины высоток с гулкими чёрными зигзагами пожарных лестниц, в которых завывает ночной ветер. Ветер метёт по земле бумажные пакеты – бездомных интересуют алюминиевые банки, пакеты они не собирают. Впереди скрипит, покачиваясь, яркий фонарь. Из-за него тени стали чудовищно длинными. Тени цепляются за тоненькие ножки, растягиваясь на много метров назад – туда, откуда она пришла. Вторая авеню?

Ей кажется, её кто-то преследует. Неуверенный полуоборот головы – никого, или следящий слишком хитёр, чтобы показаться? Или он укрылся за остовом сгоревшего автомобиля? Всхлип от безнадёжности. «Папа, где же ты?» – спрашивает тоненький голос, слишком тихо, чтобы его кто-то услышал, ведь если услышат, могут захотеть её обидеть – об этом предупреждал отец, но почему же он сам бросил её на окраине чужого, хмурого города?

Девочка бежала уже несколько кварталов. Несколько мгновений назад спина отца скрылась за поворотом. Маленькие кулачки размазали по грязным щекам слёзы. Вот и улица за переулком, но и на ней нет прохожих, только пара старых машин да ругань на непонятном языке в одном из окон без штор. У большого мусорного контейнера в центре кучи чёрных мусорных пакетов сидит неопрятный темнокожий мужчина. Девочка всё ещё их боится, хотя ей много раз говорили, что чёрные такие же люди, как и все остальные, но как же страшно на их коже горят белки глаз. У неопрятного мужчины они отливают жёлтым. Он поманил её пальцем, что-то сказал, но она поняла только «sweet pussy» и дико захохотал, показав рот с неровными обломанными зубами.

Ей страшно. Очень.

Вроде там вдалеке мелькнуло пальто отца. Она бежит и окончательно теряет его из вида. Перекрёсток с сорок седьмой. Куда теперь? Нигде ничего не видно. Девочка поворачивает налево в очередной страшный переулок. Что поделать? Отсутствие отца пугает её куда больше пустынных переулков.

Туда.

Толстая темнокожая женщина в нелепом жёлтом пуховике схватила её за плечо, спросила – непонятно.

— I am scare… — заикаясь, пробормотала девочка и забыла, как сказать «я потерялась». — Lost?

Толстая женщина изобразила тревогу. Папа говорил, в этой стране люди ничего не чувствуют, только изображают чувства. Она разобрала «ou, sweet heart» и «call police». Крикнула: «no! No police!» — вырвалась и убежала. Папа предупреждал – не связываться с полицейскими.

Окончательно заблудилась.

А ещё девочку пугала путаница в голове. За шесть лет её жизни такого прежде не бывало. Нет, она помнила отца, помнила их путешествия по разным странам, помнила улыбку мамы и полное отсутствие улыбки на её бледном лице, когда её хоронили годом раньше. Помнила, как они прилетели, но сегодня, очнувшись вечером на скамейке в центральном парке, не помнила больше ничего. Нью-Йорк неопрятен, зато очерчен как по линейке. Что-то подсказало направление – пятидесятая стрит. Скиталась. Пряталась от патрульных машин. Озиралась с опаской. Убегала, пока не нашла. Вернее, увидела знакомую спину в толпе.

Как гулко стучат туфельки. Какой грязный переулок. Ей хочется кушать и спать, ей давно пора спать, папа говорит: «распорядок, прежде всего», но почему тогда не приходит? Не берёт её за руку, не укладывает, не подсовывает плюшевого медведя, словно она маленькая, не целует в щёку? Она поскользнулась на чём-то гнилом и мерзком, не хотелось знать, на чём. Упав, оцарапала руки и коленки. Резкий запах прокисшей еды – тут везде так пахнет. Резь в глазах. Девочка вздрогнула и заревела – держаться нет больше сил. Сзади послышался чей-то голос речитативом. Чёрные всегда так говорят, словно рифмуют. Не ошиблась. Снова толстая женщина в жёлтом на другом конце переулка, зачем-то идёт за ней. Живот вдруг сдавило, и девочка оторвалась от земли. Её кто-то поднял. Коленки сразу перестали болеть. Вырваться, сбежать, иначе беда! Она дёрнулась, но её прижали крепче и дёрнули в сторону – за вентиляционную трубу – здесь её не увидит толстая женщина, не придёт, не найдёт.

— Тссс! — поднёс указательный палец ко рту, присевший на корточки отец и воровато выглянул из-за пристройки – проверить, не идёт ли кто-нибудь за ними.

— Папа! Папа!!! Это ты, — кинулась ему на шею девочка. — Папа, я так сильно испугалась! Почему ты меня бросил? Я потерялась, я так боялась!!! — Рыдала, наматывая сопли на кулачок.

И прекратила плакать. Слёзы остановила пощёчина. Раньше отец её не бил.

— Прекрати, — резко сказал он. — Молодец, что не дала вызвать полицию. Полиция всё бы испортила, — снова выглянул из-за пристройки.

Девочка растерялась. Перед ней без сомнений отец. Густые волосы с сединой, щетина, его пальто, его перстень, его глаза и брюки, но отец никогда бы её не ударил, или она настолько провинилась, что заслужила? Или она настолько провинилась, что отец решил её оставить, чтобы не мешалась, чтобы теперь другие люди мучились с ней? Вообще-то такую глупость ей внушала нянечка, родители никогда ничего подобного не говорили, но вдруг это правда?

— Папа, я плохо себя вела? Ты поэтому решил меня бросить? — серьёзно спросила она.

— Не неси чепухи, — раздражённо ответил отец, и морщины сделали его лицо незнакомым. — Я не твой папа. Впервые тебя вижу. Не понимаю, зачем ты плетёшься за мной? Давай так: я тебе сейчас дам денег, выведу в людное место, и мы пойдём каждый своей дорогой. Подходит?

Девочка ничего не поняла, но нависшая угроза – снова потерять отца — заставила глаза заблестеть. Она понимала – плакать нельзя, он запретил, но разве слёзы её слушаются.

— Папа, пожалуйста, никогда больше меня не бросай! — уткнулась в его плечо. — Я буду хорошей, я сделаю всё, что хочешь: выучу английский, буду ложиться вовремя, не буду мешать, когда ты занят – только не бросай! — Прижалась крепко-крепко к грубому сукну пальто, чтобы никто не смог их разделить.

— Слушай, ты меня уже начинаешь бесить, — отец поднялся. — Держись меня, но не путайся под ногами, — дал ей руку.

Никогда ещё он так с ней не разговаривал. Как взрослый со взрослой. Никогда. Впрочем, не важно – папа рядом, рука в руке, безопасно, тепло, не страшно. Вот так держась за него, она бы пошла куда угодно. Теперь всё будет хорошо, ведь они вместе! Катя хотела спросить, почему зигзаги пожарных лестниц так высоко над землёй, ведь если пожар, то погорельцы если не сгорят в огне, обязательно расшибутся, падая с них. Но передумала – обещала же не мешать. Она старалась держать данное слово.

Отец больше не разговаривал, ни когда они шли по тёмной улице, ни когда спустились в метро. В пустом вагоне она засмотрелась на его волевой профиль – папа был самым красивым мужчиной во всём свете, если ей в будущем захочется замуж, то только за него. Задремала, привалившись к плечу. Ехали недолго. Долго шли после.

Гостиница сияла тёплым матовым светом. Человек в красной униформе, отороченной золотыми тесёмками, незаметно для отца подмигнул ей и сделал странный жест – провёл пальцами по щеке. Она догадалась вытереть грязь и подмигнула в ответ. Внутри тепло и пустынно. Девочка засмотрелась на большую люстру, собранную из миллиона стеклянных кристаллов, ей бы хотелось иметь хотя бы один из них.

— Барри, возникла накладка, о которой меня не предупредили, — краем уха услышала она, как отец обратился к пожилому консьержу с холодными глазами за стойкой. — Решите эту проблему.

Мужчина не ответил, кивнул. Подошёл, взял её за руку. Вообще-то брать за руку чужого человека ей не позволяли, но сейчас отец не против.

Папа наклонился к ней:

— Я должен уйти, а ты посидишь с Барри, поняла?

Он сказал это дежурным тоном, но что-то было не так. Она почему-то снова испугалась. Знала – нельзя отпускать отца, иначе беда. Катя вырвалась, обняла его и залепетала:

— Папа, возьми меня с собой! Пожалуйста! Я не буду мешать, я сделаю всё, что скажешь, но возьми меня с собой.

Он ответил, но не ей:

— Барри…

Пожилой мужчина мягко, но требовательно надавил на плечи, заставив её отступить. Отец поднялся, брезгливо стряхнул подсохшую грязь с рукава в форме её ладони, так и не посмотрев, зашагал к выходу.

— Папа! Папочка! ПАПА! — кричала она. — Не бросай меня!!! Папа! Вернись!

Её душили слёзы, голос подвёл.

Она знала: если он выйдет за двери, то больше не вернётся.

Барри держал крепко.

Катя больше никогда не видела отца.

Продолжение в "Прачечная потусторонних услуг" здесь и здесь