Каминаут: я - фикрайтер!

Только оказавшись за надежными стенами Цитадели, почувствовав тяжесть повисшего на шее братишки, услыхав его радостный визг, Лесана осознала вдруг, как же сильно устала. Просто смертельно. Хотелось вымыться как следует под привычное, ставшее родным брюзжание Нурлисы — до боли, до горящей от жесткого мочала шкуры, и уснуть на целые сутки. Просто провалиться в темное спасительное «никуда» и ни о чем не думать. Ничего не чувствовать.

Ей было неловко за свои слезы, за свою несдержанность перед Лютом. За то, что раскисла как осенняя дорога, что позволила себя целовать. Она старалась держаться теперь с волколаком суше и строже, чем раньше, не позволяла сердцу брать верх над разумом.

Ей было неловко перед Клесхом. Он не сказал ничего такого… не осудил ее. Просто все понимал. Просто знал, видел с высоты своего горького опыта, что нет у нее, обережницы, и не будет никогда ни другой семьи, кроме Цитадели, ни своей избы с вышитыми рушниками, ни вихрастых ребятишек по лавкам. А ночку скоротать… и оборотень сгодится. Небось, думал, и рука у нее не дрогнет, если выбирать придется… Кабы про Зорянку-то знал, запер бы Люта под три замка, а ее высек бы собственноручно и отослал в самую дальнюю деревню.

Переломала ее жизнь. Перемолола. И вылепила заново на мужской манер. Из камня высекла. Не только голова стрижена и тело сухо. Ее судьба такая — отдавать свой Дар и защищать всех, кто попросит. И брать, что дают, ничего больше не обещая взамен. Вот и все.

Поэтому приласкав заливающегося от радости Русая, обнявшись с Кленой, она оставила другим свести Люта в подвал на встречу с сестрой, а сама отправилась в мыльни. Там было сыро, тепло и полу сумрачно, знакомый запах ударил в ноздри как только она открыла дверь. Стянув задубелую от дорожной пыли и пота одежду, обережница взяла чистую холстину, набрала полный ушат горячей воды и принялась мыться. Тщательно, не спеша. Как быть дальше? Как вести себя с Лютом? У нее не было ответов.

Нурлиса пришаркала в мыльни, когда Лесана уже одевалась. Принялась ворчать как обычно, но девушка лишь крепко обняла старуху, так, что та заохала:

— Да все ребра ж перемнешь, окаянная!

А потом ласково похлопала ее по руке, отстранившись и оглядев всю.

— Иди уж… поешь. Тощая-то как щепа. Кобелю твоему блохастому и ухватиться не за что.

— Ничего он не блохастый! — вспыхнула Лесана. Нурлиса-то откуда уже узнала?! Не Клесх же растрепал всем!

— Да не таращи так зыркалки, не то выпадут… Я, может, и древняя, да из ума еще не выжила, — усмехнулась старуха: — Новые времена наступают, попомни мои слова…

Лесана вылетела из мылен стрелой и столкнулась с выучем из старших — Глава к себе требовал, срочно. Рыжая питомица Ихтора вышла из Цитадели, наплевав на защитный круг, начертанный Бьергой. Точно, времена изменились… еще как. Что им делать, если Ходящих не сможет больше сдерживать ни колдовство, ни Дар?! Глава обрушил на нее ворох новых поручений, едва взглянув. Завтра с утра снова в путь…

— За волком своим гляди в оба, — велел Клесх на прощание: — На раз вокруг пальца обведет.

Лесане снова сделалось обидно. Ну вот как так? Он же зверь, даже грамоте не разумеющий, а умнее нее, выходит! Не хотела идти… и видеть не хотела. Но пошла. Спустилась в подвал. Парни из старших выучей, караулившие вход, глянули уважительно. Быть ей вскорости креффом — это уже как белый день ясно…

Какая-то девка сидела в одной с Лютом клетке, обняв его и уткнувшись носом в плечо. Услыхав шаги обережницы, подняла голову, принюхалась, сверкнув в темноте раскосыми лисьими глазами. Она, Мара… Ишь, какая. Красивая.

— Лесана! — обрадовался Лют, шагнул к прутьям: - Вот, Мара моя.

Девушка кивнула скупо, здороваясь.

— Спасибо тебе за брата, — сказала волчица. Лесана снова кивнула. Парень прижался лицом к прутьям, обливая обережницу лукавым, теплым взглядом.

— Пусти побегать, а? — прошептал тихо.

— Не велено, — отрезала она.

— Да ладно тебе, куда я денусь… Сестрица ж тут. Ну, пожалуйста. Хоть на тот двор, где дрова рубил.

Поколебавшись немного, Лесана отперла. В самом деле, куда он денется? Науза сам не снимет, а стены там такой высоты, что и волк не перемахнет.

Они долго шли темными коридорами и переходами. Лют болтал о сестре, не умолкая. Правду говорят, что семья для оборотней — все… Закрыв за собой дверь во двор, девушка молчком сняла с него ошейник. Но волколак отчего-то не торопился перекидываться.

— Лесанка… Ты чего такая? Обидел кто? — подступился ближе, заглядывая в глаза. Девка ведь девка и есть. Ну и что, что вой… Не смотри, что так вдарить может, что разом дух вышибет, ведь бывает, от грубого слова глаза на мокром месте. Она отмахнулась.

— Хотел бегать — так давай… Спать охота — страсть! А тут ты…

— Да не бегать я хотел, вот бывают же глупые девки… — прошептал он, обнимая: — Соскучился.

И ткнулся холодным носом ей в ухо, шумно дыша, втягивая теплый запах ее чистого тела.

— Отстань ты, скаженный! — прошипела она, пытаясь оттолкнуть оборотня. Впрочем, не слишком сильно. Крепкие руки обхватили ее, прижимая к твердому как дерево, поджарому телу.

— Зазорно, что я зверь? — спросил ехидно, откинув голову и заглядывая ей в глаза: — Что ты вой, а я тварь Ходящая? Так и морозишь меня всю дорогу…

Краска прилила к щекам, дыхание сбилось. По телу побежала дрожь — смесь жути и жаркой истомы от его близости. Прав. Снова прав кругом, окаянный!

— Глупая… Оттого еще слаще будет. Куда вашим мужикам до нас, — протянул Лют незнакомым низким голосом и подхватил ее на руки — легко как ребенка. Она вцепилась в его широкие плечи, испуганная, все еще желая оттолкнуть, но не имея на это сил. Он легонько куснул ее за нижнюю губу, дразня, а потом поцеловал, жарко и настойчиво. И понес прочь с закрытого двора. Куда? Ей было все равно.

Кони, учуяв волколака, захрапели было, но потом принюхались к знакомому уже запаху и притихли. Лют понес свою добычу дальше, выше, на сенник, где сладко пахло сушенными травами, пылью и старым деревом. Положил девушку на мягкое сено, опустился сверху, целуя. Она чувствовала тяжесть его тела, как тогда, на поляне… Только крови не было между ними и той острой боли, раздиравшей ей грудь. Было другое.

Его губы гуляли по ее скулам, по шее, по острым ключицам, возвращались к ее влажным губам, жадно целовали. Язык вдруг скользнул внутрь, коснулся ее зубов, языка. Лесана задохнулась от непривычной ласки, задрожала, а он уже задрал на ней чистую рубаху, выданную ворчливой Нурлисой, огладил ладонью тренированное, жесткое тело — вверх, по боку, по ребрам, и легонько сжал крепкую маленькую грудь. Обережница подалась навстречу, и желая его ласк, и страшась их… А Лют лизнул острый сосок, обвел большим пальцем по кругу, чувствуя как тот твердеет, лизнул снова. Шумно, судорожно вздохнул и потянул с нее рубаху прочь. Лесана не сопротивлялась. Прикосновения оборотня были нежными, не смотря на настойчивость. Его губы заскользили вниз по ее плоскому натренированному животу, такому неженскому, пальцы нащупали завязки портов. Девушка охнула и задохнулась, когда он осторожно раздвинул крепко стиснутые бедра и лизнул между ними, медленно, с удовольствием.

— Какая же ты вкусная… — выдохнул Лют, облизывая губы, и коснулся ее снова. И снова. Все настойчивее и ритмичнее, оглаживая напряженные узкие бедра, окаменевший живот. Лесана впилась пальцами в сено, кусая губы, извиваясь. Там, внизу все пульсировало, тело отзывалось на каждое касание, тянулось, жаждало… Кровь стучала в висках, обрывки мыслей мелькали и тут же гасли. Она и не знала, что так можно. Она и не знала, как это сладко. Фебр никогда такого не делал. Фебр… когда она вообще любила? Сколько лет прошло?

Околдованная тем, что делает Лют, она не заметила, когда он перекинулся. Просто зеленые искры вспыхнули, высветив тяжелые темные балки потолка, и вместо человеческого силуэта между ее бедер возник крупный волк. Лесана испугалась. Попыталась отпихнуть его. Животная паника накрыла вдруг, вытолкнув из глубин души вроде бы давно изжитый страх от того, что когда-то с ней сделал Донатос. Зверь! Нелюдь! Ей померещилось, как оборотень берет ее, словно суку в собачьей свадьбе по весне, перевернув лицом вниз, впившись клыками в плечо. Представила мохнатую тушу на себе и вскрикнула от ужаса, поднимая руку. Дар замерцал на пальцах голубым пламенем. Но Лют лишь взвизгнул жалобно, прижимая острые уши, заскулил и лизнул ее руку. Не бойся. Не надо меня бояться.

Лесана замерла. Волколак потерся длинной мордой о ее ноги, прося милости, убедился, что она не собирается драться, и жарко облизал шелковую кожу бедер. Девушка больше не сопротивлялась. Дикая оторопь от того, что и кому она позволяет с собой делать, смешалась с невероятным, все нарастающим удовольствием. Лесана выгнулась дугой и застонала, запустив пальцы в густую шерсть, поощряя Люта. Она жадно хватала прохладный воздух ртом, сердце колотилось в груди, грозя выскочить. Хорошо, так хорошо… Просто невозможно! Так не может продолжаться долго, она не выдержит… Хранители! Да что же это?! И вдруг, когда Лесане стало казаться, что она просто-напросто умрет, не сумев в очередной раз вздохнуть, ее тело пронзила сладкая судорога, от самого центра и до кончиков пальцев, снова и снова, пульсируя, скручивая, рассылая жар в каждую частичку ее тела. Она крепко зажмурилась, содрогаясь, и не заметила, как волчья шерсть под стиснутыми пальцами сменилась человеческими волосами, еще влажными после мыльни.

— Сладкая… — пробормотал он, ложась рядом и жадно целуя ее в губы: — Такая сладкая. Слаще чем думал.

Его глаза мерцали зеленым в темноте сеновала. Дыхание срывалось.

— Что… ты со мной… сделал? — прошептала Лесана потрясенно, прижимаясь к нему всем телом, по которому разливалась неведомая ранее истома.

— Ты что, раньше никогда? — удивился он: — Вот так полюбовничек у тебя был… Неумеха.

Лесана залилась краской. Она не знала, что у женщин это тоже бывает. Кому ей было об этом рассказывать-то?! Ее пять лет убивать учили, а не любить! Донатос унизил ее, оглушил в ней женщину, и Фебр только каким-то чудом отогрел ее, отдышал. Ей нравились его поцелуи и прикосновения, нравилось чувствовать его в себе…, но что от любви можно испытывать такое… Нет. Этого обережница не знала.

— Меня все больше убивать учили, — огрызнулась она, а Лют тихонько засмеялся, подминая ее под себя. Его тело было таким горячим и твердым… Она почувствовала как он возбужден. Подцепила подол его рубахи, помогая раздеться.

— Только не перекидывайся больше… — попросила Лесана.

— Напугал? Прости. Увлекся… Только ты сама об этом скоро попросишь, — хмыкнул насмешливо, куснув ее за плечо, и принялся освобождаться от остатков одежды. Она притянула его голову к себе и нежно поцеловала. По поджарому телу парня прокатилась дрожь. Он заглянул ей в глаза, приподнял немного ее бедра и медленно вошел в горячее, влажное тело. Девушка тихо вскрикнула от полузабытого ощущения.

— Прости… — машинально прошептал Лют, и не думая останавливаться. И тут же глухо застонал, потому что сдерживался слишком долго. Его дрожь и напряжение передались расслабленной по началу Лесане, снова стягивая горячую кровь вниз живота, с каждым движением делая наслаждение все более ощутимым, острым. Она гладила его спину, расчерченную старыми и свежими шрамами и подавалась навстречу не просто всем телом — всем существом… Она любила его.

Волколак крепко прижал девушку к себе и перекатился на спину, давая ей свободу. Лесана уперлась жесткими ладонями в широкую грудь, приподнимаясь. Голова кружилась. Кожа горела. Лют рычал и выгибался под ней, стремясь в нее всем существом. Зрачки вспыхивали зелеными искрами из-под полуприкрытых век. Его ладони сжимали ее грудь, гладили бедра. Никогда еще она не чувствовала себя такой желанной.

Впрочем, надолго волчьего терпения не хватило — Лют опрокинул ее на бок в душистое мягкое сено и вошел сзади, одну руку положив ей под голову, а второй лаская все ее тело. Лесана задохнулась, когда он облизал пальцы и скользнул ими вниз, помогая ей получить удовольствие.

— Еще… еще! — просила она, забыв обо всем на свете. Весь стыд, все глупые страхи покинули ее под его напором. Он целовал ее шею, мочку уха, шептал что-то прерывисто и жарко, и стонал так, что от одного этого звука дрожь окатывала девушку с головы до ног. На этот раз она почувствовала, поняла, что самый сладкий миг вот-вот наступит… Почувствовал и Лют, и судороги наслаждения накрыли их разом, одномоментно. Это было так хорошо, что у Лесаны слезы навернулись на глаза. Она поспешила смахнуть их, чтобы волколак не заметил. Он и так все время подтрунивает над ней.

Отдышавшись, оборотень перевернулся на спину и притянул Лесану к себе, пристраивая ее стриженную голову на своей широкой груди.

— Зазябла? — спросил, почувствовав, как она вздрагивает, и укрыл ее своей рубахой и сеном. Она ничего не ответила — онемела просто на какое-то время. Говорить не хотелось. Было так легко, спокойно, так хорошо на душе… Веки отяжелели, она не заметила как задремала. Лют разбудил ее ласковым касанием.

— Пора, Лесанка… Сведи меня в подвал. Мне-то что, а ты стыда не оберешься, если нас тут конюх утром без портов застукает, — с грустной усмешкой сказал он.

— И так вся Цитадель знает, что я с оборотнем снюхалась… — буркнула она, одеваясь.

— И как, жалеешь? — снова насмешка в голосе и искры в шальных зрачках.

— Одевайся уже, горе ты мое луковое! — ответила она беззлобно и кинула в него рубаху. А где его ошейник, интересно?

Ни в какой подвал она его, конечно, не повела. Устроились спать в ее покойчике. А утром Лют впервые увидел небо и солнце.