Тыква

Наталья Фёдоровна бежала по залитому солнцем летнему полю. Босые ноги еле касались ковра из разнотравья. Молочай, медуница, тысячелистник и, само собой, одуванчики — стоило ей только захотеть, и из них получилось бы неодолимое приворотное зелье… или яд. Но сегодня ей хотелось просто бежать, вслушиваясь, о чём шепчутся травы. Васильковый венок щекотал нос неуловимым сладким ароматом. Юное тело ещё не догадывалось о существовании ревматизма, радикулита и проблем с коленями, оно просилось бежать от рассвета до заката, меряя шагами неизмеримый простор бескрайней Русской земли. Длинные белые волосы распущены, вьются за спиной. Ситцевое платье с узорной вышивкой по краю, глаза — зеленее моря, лёгкий румянец и губы, как лепестки — вот она вся — воплощение молодости, любви и секса. Какой же беззаботной она тогда была. Следом за ней бежал целый выводок зайчат, белочки и даже оленёнок — маленький-маленький, невольно задумаешься — уж не вчера ли увидел белый свет? Сверху стайка соловьёв заливается трелью. Наталья Фёдоровна смеялась от переполнявшего счастья.

В центре поля вековой дуб — такой большой, неужто на его раскидистых ветвях покоится купол небес? Она укрылась в тени, заворожённо слушая, как в шелесте листвы сама мать-природа нашёптывает ей напутственные слова. Ладонь прикоснулась к древней коре, и дуб проснулся, отозвался на зов. Испытав некое родство, они обменялись подарками: он поделился мудростью, она — молодостью.

Чу! Лёгкая дрёма, овладевшая ею в болтовне старого древа, выветрилась. Где-то неподалёку одинокий путник заиграл на самодельной дудочке. Простая мелодия, бесхитростные звуки, но сколько таится в его музыке! Слегка фальшивые аккорды несли душу в неизведанные края, вознося то на высочайшую горную вершину, бросая под ноги весь мир, то в холодное царство морского бога. Ею овладело любопытство: что за талантливый музыкант живёт в этих краях? Лёгким движением руки она попросила зверюшек, игравших в ногах, не ходить за ней. Соловьи, почувствовав конкурента, завели особенно сложную песню, но куда им до дудочки неизвестного мастера? Сегодня солнце, теперь стоявшее в зените, светило особенно ярко, от земли поднялось марево, в котором её никто не заметит. Звуки шагов затерялись на фоне оркестра неугомонных сверчков.

Музыкант оказался молодым пастушком лет шестнадцати, чья верхняя губа только-только начала покрываться пушком. Высокий, широкоплечий, с чистыми, как небо, глазами, заглянув в которые любая девушка могла бы утонуть. Вскоре он разобьёт десятки женских сердец. Паренёк выводил незнакомую мелодию, вкладывая в каждый звук кусочек души. Здесь не для кого было стараться, разве что для десяти куцых овечек, равнодушно жующих траву, а значит, это его сердце требует красоты — редкий дар. Он сидел, прислонившись спиной к берёзе, она незамеченной стояла с другой стороны ствола, ловя каждый звук, опасаясь спугнуть момент. Магия человеческого искусства длилась недолго, но чудилось, будто они оба соприкоснулись с вечностью. Паренёк закончил на высокой ноте, вздохнул и отложил дудочку. Теперь любимые ею звуки природы казались фальшивыми, слишком простыми, как булыжник рядом с рубином.

Она вышла из укрытия:

— Пожалуйста, сыграй для меня что-нибудь ещё.

Пастушок не ожидал, вздрогнул:

— Ты кто?

— Я… — Она осеклась — не стоит его пугать. — Я путница. Шла мимо и услышала твою песню, захотелось послушать ещё… Так ты сыграешь?

Парень недоверчиво огляделся по сторонам, но потом успокоился, рассмотрел — она ему приглянулась.

— А ты не из наших… Наши девчата таких платьев не носят…

— Я же и говорю — путница: хожу-брожу по свету. Сегодня здесь, а завтра там.

Он совсем расслабился, подбоченился, приосанился — ну как все мальчишки.

— И не боязно тебе одной? В чаще же одни бандюганы да кровопийцы хоронятся — обидеть могут.

— Кто же ж доброго человека обидит? Я к ним всей душой, и они той же монетой отвечают! Ну, не томи — играй, а я, коли угодишь, для тебя спляшу!

Пастушок заиграл. Это была уже не тоскливая песня о расставании с любимыми, трогающая потаённые струны души, а беззаботная мальчишечья плясовая. Она засмеялась, топнула ножкой, взмахнула рукой (и откуда взялся платочек?), пошла в пляс, изображая гордого казака, решившего охмурить дивчину-егозу. Она размахивала невидимой шашкой, поправляла несуществующие усы и даже попыталась оседлать старую овечку, которая вырвалась и убежала, а они с пастушком засмеялись.

Он заиграл снова, на этот раз сердечное. Её бросило в жар. Она присела рядом, заглянула в синеву глаз, убрала от губ дудочку, чтобы прильнуть к ним своими. Пастушок растерялся — в этом деле у него опыта было поменьше, да ведь опыт — дело наживное. 

Первое смущение отступило. Его широкая рубаха с отцовского плеча стала их постелью. Она прижалась к его широкой, хоть и худой груди. Он твёрдый, зато мягкая она. Почувствовала тепло, услыхала трепет сердца. Паренёк двигался неумело, но старался быть нежен, а что ещё нужно? Он касался её с нарочитой аккуратностью, как к своей дудочке. Не спешил, ведь любое искусство не терпит спешки, выискивал потаённые места, пересчитал все её впадинки, точечки и клавиши, превратив нежданную близость в новую песню. Она прижалась плотнее, обвила ножками, чувствуя себя инструментом, самым лучшим из всех, что ему доводилось держать в руках. Выдох, прикосновение к груди, а потом пониже, где талия, а потом… Томный вдох — первый аккорд их любовной песни. Его глаза зажглись музыкальным светом, как во время игры. Он напорист, он скор — горит в пламени, желая овладеть ею — раскрыть её тайну. Гляди, какой нетерпеливый!

К слову, с первого раза им не удалось сыграть мелодию страсти, заслуживающую внимания — да ведь хозяева овечек ждут их лишь поздним вечером…

Когда бездонное небо просыпало мириады звёзд и кончилась четвёртая песня, она поняла, что любит этого мальчика всем сердцем, а он любит её ещё больше.

— Может, останешься? — с надеждой спросил он, заметив на ней платье. — У нас в хате лишняя комната найдётся…

Она искренне смеялась, целуя его в губы:

— Дурачок! Я не из тех, что живут в лишних комнатах. Не волнуйся, вскоре ты встретишь ту, которая пойдёт с тобой по судьбе рука в руке! Жаль, ей не будет дано понять твоего таланта.

— Откуда ты знаешь? — удивился он.

Его соболиные бровки так мило изгибались, когда он удивлялся. Она поцеловала и бровки тоже. Шепнула:

— Знаю, и всё…

Повернулась, пошла в тёмное поле.

— Постой, можно мне с тобой? Я не буду обузой! Хочу идти рука в руке с тобой!

Она никогда не оборачивалась, не стала и на этот раз — знала, он не побежит её догонять.

— Скажи хоть, как тебя зовут? — долетело уже издалека.

И несколько минут спустя, почти уже не слышно:

— Ты ещё вернёшься? Я буду ждать!

— Не будешь, — тихо самой себе сказала она.

Наталья Фёдоровна проснулась. Какой хороший сон, или это воспоминание? Она точно не знала. Свело ногу, пульсировало в висках — давление и недостаток гемоглобина. Нужно подняться. Нога наступила на что-то мягкое. Это мягкое с шипением метнулось под журнальный столик.

— Чёрт бы вас побрал! — выругалась она на демонов счастья. — А я-то думаю, с чего это мне странные сны видятся! Натащили с улицы всякой дряни.

Демонов было штук шесть, они являлись в обличии пушистых котов — жались к ногам, мурлыкали, норовили запрыгнуть на кровать.

— Я тебе дам! — спихнула она самого смелого, забравшегося на одеяло. — Никакого от вас спасу нет! А ну пошли прочь! Прочь, я сказала!

Чёрные силуэты, чернее ночной темноты, отступили не слишком далеко, вопросительно нацелив на неё светящиеся зелёным глаза.

Наталья Фёдоровна почувствовала прилив силы.

— Я СКАЗАЛА: ПОШЛИ ПРОЧЬ! — вроде не громко сказала, но стеклянные дверцы серванта задребезжали.

Непрошеные гости хором зашипели — шерсть дыбом, и демонов счастья как ветром сдуло. Зря она так с ними, да ведь расплодилось — спасу нет!

В горле запершило, навалилась привычная усталость, веки стали невыносимо тяжёлыми. Наталья Фёдоровна сделала глоток холодного чая с лимоном и снова прилегла. Она знала: сны о юности сегодня не вернутся, да ей и не хотелось их видеть. Больше всего на свете она хотела бы, чтобы те времена вернулись не во сне, а наяву. Как было бы здорово снова бежать по летнему полю, улыбаясь всему свету, секретничать с травинками, тянущимися к ней, а на закате соблазнить какого-нибудь юношу, чтобы снова увидеть в его глазах своё прекрасное отражение. Таять в крепких мужских руках, чувствуя себя самой красивой, самой желанной, а уходя, напоследок обязательно шепнуть ему на ушко своё настоящее имя и заметить восторг.

На дом опустилась тишина. Ещё три часа здесь не произойдёт ничего более значимого, чем тиканье настенных часов. Соседи спят. Спит и Наталья Фёдоровна, часто переворачиваясь, ведь ноют старые кости. Кутается в пуховое одеяло, хотя ночь летняя — тёплая, стылая кровь больше не греет. Куда всё ушло? В соседней комнате в тишине стоит на полу огромная тыква — завтра её впишут в книгу рекордов как самую большую в России. На ровном правильном боку тыквы вырезано её имя. Тыкву зовут так же, как ту юную девушку из далёкого-далёкого прошлого, как богиню весны и молодости —

Лелея.

Продолжение в романе "Прачечная потусторонних услуг - 2" здесь