Отведи его домой, Слоун

Доброго времени.
Еще одна небольшая зарисовка о Джошуа Слоуне, охотнике Господа.
И если не затруднит, напишите в комментариях, насколько вам интересен такой формат раскрытия персонажей через фрагменты их жизни вне сюжетной линии романа?

Где-то в джунглях по дороге к Бэйтауну, 9 ноября 1877 год, раннее утро. 

Он шёл по тропе уже второй час. Джунгли заканчивались, скоро начнутся фермы, а там и окраины Бэйтауна недалеко. Джошуа устал. Не так, чтобы валиться с ног, но ныла спина, и левое плечо затекло от ремня патронташа. Он почти дошёл до развилки, когда услышал голоса. Он остановился, бесшумно сместился в тень большого фикуса. Из-за поворота вывалилась группа — человек восемь, с виду обычные фермеры, усталые, в потной одежде. Только мужчины. У некоторых в руках ружья.Один из них вел ребенка. Мальчик, лет 7, может меньше. И четыре вьючных лошади. Вьюки тугие, но заполнены неравномерно, будто набивали их в спешке.   Джошуа насторожился. Он шагнул на тропу.

— Здорово, мужики. — Голос спокойный, даже ленивый.

Восемь человек уставились на него. Обычные. Разные.

— И вам не хворать, — ответил один из них, с жидкой бородёнкой. — А ты кто такой?

— Путник. — Джошуа не улыбнулся.

— Да? — недоверчиво хмыкнул толстяк с ружьем за спиной. — Пешком? И откуда?

— Из Галилеи, — ответил Слоун. Вопрос ему не понравился. И взгляд Толстого — быстрый, оценивающий — тоже. — Домой. А идти недалеко, вот и пешком. А вы откуда?

— Твое какое дело?, — буркнул другой, плечистый, с мешком за спиной. — С рынка мы идем. За припасами ходили. Ступай своей дорогой, путник из Галилеи.

Джошуа кивнул и пошёл дальше, обходя их по краю тропы. Уже почти проскочил, когда услышал за спиной слабое:

— Помоги…

Джошуа остановился. Медленно повернулся. И увидел.

К нему, закрывая собой мальчика, пятится рыжий, с пегой проседью, дядька. А на него идут остальные. Всемером, в руках оружие: револьверы, ножи, у двоих винтовки Генри

— Последний раз говорю, Рыжий. Отдай пацана.

— Не отдам.

— Ты чё, рехнулся? Он нам нужен.

— Плевать.

— Кончай с ним! — скомандовал Толстый из второго ряда. — Не хочет по-хорошему — зачем нам лишний рот, которому платить? Или ты забыл, кто тебя из той передряги вытащил?

— Не забыл. — Рыжий сплюнул. — И помню, чего мне это стоило. Но пацан не твой. 

— Сдохнешь… — предупредил Толстый.

— Не дождешься! — рыжий толкнул мальчика в сторону, выхватил револьвер. Хорошо выхватил, сноровисто. Грохнул выстрел, кто-то из нападавших заорал, рухнул скрючившись и держась за живот.

— Валите его! пацана не зацепите!

Они стреляли. Не все. Но шестеро подняли ружья. Рыжий успел выстрелить еще раз, когда пуля вошла ему в грудь, следующая в плечо. Он осел, выпустив револьвер. Но не упал— отшатнулся в сторону, отвлекая врагов за себя. Чудом удержался на ногах, вытащил нож. Мальчик молча кинулся к оружию, подхватил, неумело прицелился, нажал спуск, не смог — тугой. Толстяк ухмыльнулся, прицелился в рыжего… 

Джошуа начал стрелять. Кара и Воздаяние будто прыгнули в руки, рявкнули раз, другой, третий. Трое упали сразу — те, что стояли ближе к нему. Остальные — их оставалось пятеро — открыли ответный огонь. Джошуа шагнул влево, уходя от ответного огня. почувствовал тупой удар в руку — будто палкой ударили. Боли не было, но Кара выпала из внезапно ослабевшей руки. Ответил из Воздаяния — один упал. Потом ещё. Грохот, пороховая гарь, крики. Спасаясь бегством, двое побежали к лесу. Толстый отстреливался, стоя  на колене за телом убитого товарища. Пуля свистнула у виска. "Не моя". Джошуа пригнулся, ушёл в перекат, выстрелил — пуля удачно срикошетила от камня, и толстый, вскрикнув, схватился за ногу.

— Сдаёшься? — крикнул Джошуа, поднимаясь. Толстяк вскинул руку с револьвером. Выстрел. Бандит рухнул лицом вниз, подмяв под себя оружие.

Тишина.

Джошуа перезарядил оба револьвера — ровно, спокойно, хотя левая рука болела всё сильнее. Кровь капала с пальцев на землю. Он не обратил на это внимания. Подошёл к мальчику, который стоял на коленях рядом с умирающим рыжим. Пацан сжимал в руках пистолет.

— Не надо, — тихо сказал Джошуа. — Он уже уходит.

Мальчик смотрел на него. Джошуа опустился на корточки рядом с рыжим.

— Почему ты его защищал?

Рыжий смотрел в небо. Глаза уже стекленели.

— Элен... — прошептал он. — Сын... Ричи... Семь лет… Ушли к Богу.

Он кашлянул. Кровь потекла по подбородку.

— Всё равно стало... Было.. плевать... Связался… Банда… Но вчера склад... Сторож... И мальчик... Принёс обед... Убили... Мальчика... С собой... Я не знал... Зачем... А потом Герб... — он перевёл дыхание, — толстый... сказал, знает... кому продать... Я не выдержал... Показалось... что это мой Ричи...

Он закрыл глаза.

— Отведи его... в город... Слоун… — прошептал Рыжий и замолчал навсегда.

Джошуа не удивился. Многие в Бэйтауне его знали.

Джошуа посидел рядом, не двигаясь. Потом протянул руку и закрыл глаза мертвеца. Поднялся. Левая рука болела, но он жив. И мальчик жив. Джошуа снял с пояса сумку, достал бинт и перетянул плечо так туго, что боль на секунду ослепила. Справился. Он поднял с земли револьверы, сунул в кобуры. Потом присел, подхватил тело рыжего за шиворот и потащил к лошадям. Человеку не место в лесу. С трудом закинул тело поверх вьюков, привязал. Остальных стащил с тропы в лес, забросал ветками. Звери похоронят зверей. Посмотрел на мальчика.

— Помоги лошадей собрать.

Мальчик поднялся на ноги, но не пошёл. Смотрел на тело Рыжего.

— Ты как? — спросил Джошуа.

— Нормально, — ответил мальчик. И пошёл за ним.

Дорога до города заняла больше времени, чем обычно. Левое плечо ныло, с каждым шагом всё сильнее, но Джошуа не останавливался. Не хватало, чтобы этот пацан его жалел. Он шёл и думал. В голове крутилась песня про то, что бежать можно сколько угодно. Петлять. Прятаться. А Господь всё равно тебя вырубит. Как сорную траву, которая никому не нужна, даже себе самой. Он думал о рыжем. О том, что у того не было шанса. И о том, что он, Джошуа, этот шанс ему дал. Поздно. Мальчик молчал всю дорогу. Не плакал. Не спрашивал. Просто шёл рядом, сжимая раненую руку.

Они вышли на окраину Бэйтауна. Впереди замаячили первые огни — жёлтые, сонные, едва тлеющие сквозь пелену вечернего тумана. Джошуа остановился.

— Как тебя зовут?

— Сэм.

— А отец твой?

— Умер. Давно. А дядю убили.

— А тот, рыжий... Он сказал, что его сына звали Ричи.

— Он говорил. — Мальчик всхлипнул. — Но он... Он был хороший. Он не хотел, чтобы они меня убили. Он заслонил меня. Как дядя.

Джошуа помолчал.

Они пошли дальше. И в голове Джошуа всё ещё звучала песня. Про то, что можно бежать долго — очень долго, но Господь всё равно тебя вырубит. И что бежать — не всегда плохо. И что иногда — бежать — это единственный способ остаться в живых. И что однажды он сам бежал. Из Техаса. От могил. От погреба, в котором прятался маленьким, пока убивали его семью. И выжил. Потому что бежал. Потому что потом вернулся.

Они вошли в город. Джошуа замедлил шаг. Мальчик шёл рядом, тесак так и не выпустил из руки.

— Где ты живёшь?

— На Якорной. С дядей и тетей. С тетей.

— Понятно. — Джошуа посмотрел на него. — Пойдём к одному человеку. Он тебя отведет домой.

Мальчик кивнул. Они свернули на улицу, где жил «Папаша», его отец. Иеремия Слоун. Где уже в это время уже допивали кофе, собираясь на службу.

— Отец, — позвал Джошуа, толкая дверь.

Старик поднял голову. Увидел сына. Увидел на его плече кровавую повязку. Увидел мальчика. Поставил кофе на стол.

— На кого нарвался?

— Да так, пришлые. — ответил Джошуа. — По дороге попались.

— Знаю я твои «дороги», — Иеремия встал, приблизился к сыну и осмотрел повязку. — Нормально. Тебе к доктору надо. А это кто? — кивнул на мальчика.

— Сэм, — Джошуа положил руку ему на плечо. — Отведешь его домой? 

— Сэм, — старик кивнул. — Помоем, накормим, спать уложим. А ты — к врачу. И не спорь.

Джошуа не стал спорить. Вышел на крыльцо, опустился на ступеньки. Боль в плече стала тупой, ровной, привычной. Он вытащил папиросу, прикурил. В голове всё ещё крутилась песня. Он тихо запел её вслух.

— Ты можешь бежать долго... Можешь бежать очень долго... Но рано или поздно Господь тебя вырубит...

Дым уходил вверх, будто смешиваясь с облаками. Джошуа сидел, курил, думал о рыжем. О том, что он тоже бежал. Но его догнали. Но он больше не хотел бежать. И вдруг он понял, что улыбается. Потому что живой. И мальчик живой. И рыжий, которого он даже не знал, умер, но не сдался. И это было справедливо. Наверное, это и есть та самая «вырубка», о которой поётся в песне.

Он докурил, затушил папиросу о подошву сапога. Поднялся. Вошёл в дом.

— К доку пойду, — сказал он отцу. — За мелким присмотри.

Иеремия молча кивнул. Он знал сына. И знал, что если Джошуа притащил в дом пацана и пришёл с пулей в плече, то за этим что-то стоит. Что-то, о чём они поговорят потом, за чашкой кофе. Или не поговорят. Но это уже не важно.

Важно — мальчик жив. А всё остальное — это работа. Которая никогда не кончается. И это правильно.

https://vk.com/audio-2001674844_78674844