Майский опросник 28-29: моё любимое
Автор: Тая ВершинскаяТема 28-го дня: романтический отрывок. Можно и горячие сцены.
Не знаю, попадёт ли этот скромный отрывок в финальную версию, но из черновичков он отправляется прямиком во флешмоб от Марики Вайд.
Попав из 2025-го в 1959-й, героиня внезапно понимает, что её знания о советской морали были получены из очень сомнительных источников. А романтика бывает не только в песнях...
Я обнимала его, как дурацкая коала своё любимое дерево, и уже не могла притворяться, что это просто «терморегуляция». Промямлив своё жалкое «извини», я ждала всего: что он отодвинется, скажет что-нибудь резкое или просто промолчит и отвернётся. Но он не сделал ничего из этого.
Наоборот — повернулся, вроде чтоб было удобнее, и подвинулся ближе. Я вдруг ощутила его полностью, так, что не осталось сомнений — он тоже хотел быть ближе. Так же сильно, как и я.
Тело словно пронзило чем-то раскалённым, а в голове закрутилось несколько мыслей сразу: это из-за меня? Из-за тела? Или из-за того, как я себя веду? Я росла на стереотипах о советской правильности и морали. Разве здесь такое вообще возможно?
Но вместо того, чтобы прекратить, я только прижалась к нему ещё плотнее — будто мне было мало того, что между нами, и только потом поняла, что сделала.
А он… он просто заговорил. Спокойно и совершенно обыденно, как будто мы просто болтали у костра.
— За нас там всё решают… Что делать, что говорить, как жить... Оттого и ходим сюда, к чёрту на рога. Чтобы забыть хоть ненадолго — паспорта, работу, все эти правила. Ни начальства, ни соседей. Только снег и ты сам. Вот как на целину ездят — не только за хлебом, а чтобы почувствовать, что ты живой, что можешь сам решать, что делать, куда идти... Понимаешь?
Его рука лежала на моей спине, и от этого только сильнее тянуло прижаться. Он это серьёзно? Про свободу? При том, что… вот это всё между нами… Или издевается?
Я чуть шевельнулась — не отодвинуться, а наоборот, чтобы устроиться удобнее. И сразу пожалела: движение вышло слишком заметным. Но он просто продолжил, всё так же спокойно:
— А здесь, в горах, всё настоящее. Никто не смотрит, никто не судит. Можно быть собой, — он чуть наклонился, и я почувствовала его дыхание на своём виске, — Даже если страшно.
Его голос был как обычно тёплым, ласковым, и от этого становилось ещё жарче. Сердце колотилось так, что, казалось, слышат все вокруг. Но никто не просыпался. Только ветер гулял за брезентом.
«Господи, ну я и дура. Лежу тут… вот так, а он вещает про целину, будто ничего не происходит. Точно издевается. Сейчас скажет: «Женщина, это не вам»
— Ты, наверное, считаешь, что я глупая? — прошептала я в его плечо.
Он замолчал на секунду. Потом ответил — тихо, тепло, и без малейшей насмешки:
— Вовсе нет. Ты очень хорошая. Я таких и не видел никогда. — Его руки сжались крепче вокруг меня, — А может видел, но забыл.
Я почувствовала, как щёки загорелись. Хорошая? Он точно обо мне?
Мне нечего было ответить. Просто закрыть глаза и позволить себе ещё чуть сильнее прижаться к нему. В темноте, среди чужих дыханий вокруг, это казалось самым безопасным и самым опасным одновременно.
Так нельзя. Это всё не мое, чужое. Зачем, зачем я всё усложняю, почему не могу просто… делать то, зачем пришла?
Но нет. Я так и лежала, уткнувшись в его плечо, и пыталась дышать ровно, как будто это могло что-то изменить. Лежать спокойно не получалось. Хотелось двигаться, быть ещё ближе. Врасти в него. Каждый вдох и выдох напоминали, как он близко, какой тёплый, как пахнет…
Внутри всё поднималось и опускалось — не от холода, а от этого дурацкого, горячего чувства, которое разливалось, как мёд, медленно и неотвратимо. Стоит лишь повернуть голову, совсем чуть-чуть, чтобы губы оказались у его скул… Просто коснуться, один раз. А потом ещё. И уже не останавливаться.
— Не пыхти, — сказал он совершенно обыденно, — А то подумают, что я тебя тут душу.
— Тогда отодвинься, — сердито ответила я.
Он прижал меня ещё плотнее, ладонь легла мне на поясницу:
— Сама отодвинься, — в голосе слышалась улыбка.
Я закрыла глаза. Сердце стучало где-то в горле. «Молчи… молчи…»
— Юра… — вырвалось у меня, то ли имя, то ли выдох, — Я так хочу…
Губы коснулись моего виска.
— Чего ты хочешь, Лисичка?
— Хочу с тобой… на целину. Туда, где только мы. И никого больше...
Он коротко рассмеялся, тихо и тепло.
— Поехали.
Я почувствовала, как он целует меня в волосы — долго, не спеша.
— Вот встретимся с тобой по-настоящему, — сказал он тихо, почти шёпотом в мои волосы, — и поедем. Обязательно. Куда захочешь.
29. Тема: лирическое отступление. Всякие размышления, философские мысли, атмосферная природа
А уж этого добра у меня хватает с запасом) Ведь дело происходит в тайге, а тайга в этой истории не просто фон, а вполне самостоятельный персонаж, который живёт по своим законам и влияет на судьбы людей не меньше, чем они сами.
Снег в ельнике лежал совсем иначе — глубже, мягче, будто небо устало и сложило туда свои подушки. Сосны стояли, как старые часовые, молчаливые и строгие. Под их ветвями было тише, словно под большим шерстяным одеялом, так, что все голоса снаружи сразу перестали существовать.
Чуть глубже виднелось пространство между двумя могучими стволами. Снег был ровный, нетронутый, как чистый лист бумаги. Я опустилась прямо на него, он вздохнул подо мной, словно обнял.
И только тогда позволила себе выдохнуть.
Тихо. Долго.
Так, будто выпускала наружу всю боль, весь яд, всю ту нелепую надежду, которую сама же час назад прикрыла ладонью — а она всё равно укусила.
В ельнике было темно, но не страшно; ветки дышали морозом, редкие искорки инея на них вспыхивали и гасли, будто переговаривались. Холод уже не казался врагом — просто частью этой тишины. Меня больше не трясло. Сердце отпустило бешеный бег, и мысли текли медленно, как дымок от костра, когда ветер перестаёт его трепать.
Имеет ли он право знать правду?
Наверное, да. Каждый человек имеет. Но если правда — это нож? Если она не ударит сразу, а будет резать по чуть-чуть, день за днём, мешая ему жить, смеяться, любить? Может ли молчание быть милосерднее слов? Или молчание — та же ложь, просто более трусливая?
Имею ли я право решать за него, что он способен взять на себя, а что нет?
А я сама — правда не помню?
Или просто выбрала не вспоминать?
Мне казалось, что в этом странном тумане между «не помню» и «не хочу помнить» есть какая-то удобная ложь. Удобная, но пугающая.
Но я же сама сюда пришла.
Не по ошибке, не случайно. Я сделала выбор, чтобы изменить то, что уже однажды случилось. Чтобы спасти. Чтобы вырвать из лап смерти девять имён, пока они не стали страшной легендой.
И тогда почему же я так отчаянно хочу не дать ему сделать то же самое?
Это эгоизм? Желание удержать его в новой жизни, где он будет жив, цел, где ему не придётся идти туда, куда я уже ходила?
Или это забота? Настоящая, без красивых слов. Не губи себя, прошу. Не повторяй моего пути.
Где проходит эта тонкая, почти невидимая граница — между эгоизмом и заботой?
Ельник молчал, как должен молчать лес. Только снег изредка тихо скрипел, соглашаясь с каждым моим вопросом, но не собираясь давать ответы. И чем дольше я сидела, тем яснее понимала: ответов у меня нет. Есть только моё дыхание, белое облачко, исчезающее в темноте. И вопросы, от которых не убежать — ни в прошлое, ни в будущее.
Оставалось просто сидеть, слушать, как сердце наконец бьётся не от страха, а от понимания, что путь всё равно придётся выбрать. Но не сейчас. Сейчас надо просто высидеть эту тишину, пока мысли перестанут болеть и станут хоть чуть-чуть яснее.
