К. О. Н.Т. У. Р. Книга вторая: Петля

Добрый день. Хочу поделиться главой из будущей книги. Хочется услышать ваше мнение, мне несколько раз сказали что у меня камерное произведение, это хорошо или плохо? Я начинающий писатель и мне это важно знать.

Дорога кончилась внезапно.

Сначала был гравий — серая лента, петляющая между заброшенными полями и голыми перелесками. Потом укатанная земля с редкими островками жухлой травы. А потом и она исчезла, растворилась в высокой, по пояс, бурой растительности, которая шуршала по днищу «Нивы», как сухая бумага.

Миша остановил машину. Вышел. Воздух был густым и неподвижным. Ни ветра, ни птиц — только тишина, глубокая, ватная, как в склепе. Он огляделся. Впереди, метрах в двухстах, темнела стена леса — старая лесополоса, посаженная ещё до аварии. Деревья стояли слишком ровно, как солдаты в строю, и между ними чернел просвет. Дорога уходила туда, в этот просвет, и исчезала.

—Там что-то есть, — сказала Анна.

Она стояла рядом. Миша не слышал, как она вышла из машины. Её голос был тихим, но в нём звенела тревога.

—Я чувствую. АС-2 молчит, но… это другое. Не заражение. Что-то ещё.

Миша прижал ладонь к груди. Прибор работал ровно. Никакой пульсации, никакой боли. Только привычный ритм.

—Поехали, — сказал он.

Он сел за руль. Анна — рядом. «Нива» тронулась и медленно, почти на ощупь, въехала в просвет между деревьями.

Переход был мгновенным.

Только что над ними висело серое осеннее небо, тяжёлое и низкое. Только что воздух был холодным и влажным, пах прелой листвой и сырой землёй. И вдруг солнце, оно было яркое и палящее.

Миша зажмурился. Остановил машину. Открыл глаза.

Небо было синим — глубоким, почти тропическим, без единого облака. Воздух дрожал над капотом, как над раскалённым асфальтом. Пахло сухой травой, пылью и чем-то сладковатым — не то цветами, не то гниющими фруктами. Термометр на приборной панели показывал тридцать градусов.

—Что за чертовщина? — пробормотал он.

Двигатель чихнул и заглох.

Миша повернул ключ. Стартер зажужжал, но мотор не схватывал. Он попробовал ещё раз — то же самое.

—Только не это, — выдохнул он.

—Что с ним? — спросила Анна.

—Не знаю. Перегрелся, может. Или карбюратор. Я сейчас посмотрю, посотраюсь.

Он вышел из машины, поднял капот. Двигатель дышал жаром. Всё выглядело целым, но он не был механиком. К сожаленью он знал только базовые вещи — поменять колесо, проверить масло. Здесь нужен был кто-то другой. В Конторе были свои штатные механики и автомобили всегда находились в идеальном состоянии.

Он снял пальто и бросил его на заднее сиденье. Анна вышла из машины. Миша обошёл «Ниву» спереди и замер.

Анна сняла куртку. Под ней оказалась чёрная облегающая майка — простая, без рисунка, без намёка на кокетство. Но ткань обтягивала грудь, подчёркивая каждый изгиб, и Миша увидел, как под тонким хлопком проступили соски — нежные, твёрдые, реагирующие на жару или на что-то ещё. Она стояла, прикрыв глаза, подставив лицо солнцу, и не замечала его взгляда. Или делала вид, что не замечает. Её кожа, чуть влажная от мгновенно выступившего пота, блестела в солнечном свете. Ключицы. Изгиб шеи. Тёмная ложбинка между грудями, уходящая под ткань.

Миша почувствовал, как внутри что-то сжалось. Не АС-2. Другое. Давно забытое. Он смотрел на неё и думал о том, что она сейчас она реальная. Живая, чертовски соблазнительная и что он хочет её. Сейчас. Здесь. В этом странном, застывшем лете.

Анна открыла глаза и повернулась к нему. Уголки её губ дрогнули в лёгкой улыбке.

—Я всё слышу, — сказала она.

—Что?

—Твои мысли. Они стали громче. Особенно… вот эти.

Она чуть опустила подбородок, глядя на него исподлобья. В её глазах плясали искры — не гнев, не смущение. Скорее — любопытство. И что-то ещё, чему Миша не мог подобрать названия.

—Я ничего не говорил, — сказал он.

—Тебе и не нужно. Я же здесь. — Она коснулась пальцами его груди, туда, где под рубашкой угадывался шрам. — Ты чувствуешь жар? Я тоже. Я ощущаю всё, что ощущаешь ты. Солнце. Ветер. Тебя.

Её пальцы скользнули ниже, к животу, и замерли. Она стояла так близко, что он чувствовал тепло её тела. Настоящее. Живое и безумно манящее.

—Я скучала по тебе, по твоему телу — тихо сказал она.

—Я тоже, я еле сдерживаю себя.

Она улыбнулась и убрала руку. Отступила на шаг. Потом легко, одним плавным движением, села на капот «Нивы». Металл скрипнул под её весом — звук был плотным, реальным. Не видение. Не сон. Она откинулась на руки, глядя на него сверху вниз. Свет золотил её плечи, путался в волосах, играл бликами на влажной коже.

Медленно, не сводя с него глаз, она сняла один ботинок. Уронила его на землю. Потом второй. Босые ступни коснулись раскалённого металла. Узкие. С тонкими пальцами. С высоким подъёмом — тем самым, что сводил его с ума ещё там, в кабинете, когда она впервые сняла туфли под столом. Она знала, что он смотрит. Всегда знала. Но никогда не говорила об этом вслух.

Миша шагнул к ней. Она вытянула ногу и упёрлась босой стопой ему в грудь, останавливая. Пальцы коснулись ткани рубашки — лёгкие, почти невесомые, но в этом жесте было что-то властное. И доверчивое одновременно. Он мог бы отвести её ногу. Мог бы притянуть её к себе. Но он замер.

Никто из них не планировал этого. Всё случилось само — как удар молнии, как короткое замыкание. Она не собиралась останавливать его. Он не собирался наклоняться. Но через секунду его губы уже касались её пальцев — одного за другим. Кожа была горячей от солнца, с лёгким солоноватым привкусом. Она зажмурилась, прикусив губу. Ногти впились в край капота.

Он целовал её стопы, щиколотки, подъём — медленно, нежно. Его язык касался свода стопы, и она вздрагивала, ощущая это прикосновение где-то глубоко внутри. Всё происходило будто в тумане — они не говорили, не спрашивали разрешения, не думали о последствиях. Просто делали то, чего оба хотели уже давно. Слишком давно.

Её дыхание участилось. Он ощущал, как внутри неё — или внутри него? — нарастает волна. Тёплая. Жаркая. Живая. Она потянула его за плечи, притягивая к себе — резко, почти отчаянно. Он подался вперёд, и их губы встретились. Поцелуй был глубоким, жадным, настоящим. Её язык коснулся его языка — влажный, горячий, требовательный. Её руки обхватили его шею. Он прижал её к себе, чувствуя, как бьётся её сердце — или его? — часто, сильно, в унисон.

Потом, когда они на мгновение оторвались друг от друга, тяжело дыша, она посмотрела на него. В её глазах не было ни страха, ни смущения. Только удивление — как будто она сама не ожидала, что это случится. И что-то ещё. Осознание. «Мы оба этого хотели», — сказал её взгляд. И он ответил ей тем же. Без слов.

Его ладони скользнули под её майку. Кожа была влажной, горячей — бархатистой на ощупь, с лёгкой липкостью от пота. Он стянул майку вверх, она подняла руки, помогая. Ткань упала на капот. Она осталась обнажённой до пояса — тонкая, светлая, с острыми сосками, затвердевшими от прикосновений и неистового желания Солнце ласкало её нежные плечи, шею, ее аккуратную и сочную грудь. Он наклонился и коснулся губами её ключицы — кожа здесь была тонкой, почти прозрачной, и он чувствовал, как бьётся её пульс. Она застонала — тихо, глубоко, по-настоящему. Его губы скользнули ниже — к груди, к соскам. Он взял один в рот и провёл языком — медленно, по кругу. Она выгнулась навстречу, запустив пальцы в его волосы. Её дыхание стало рваным, как после бега.

—Ты здесь, по-настоящему — прошептал он.

—Я всегда буду с тобой, прошу не останавливайся.

Он снова поцеловал её. Его пальцы легли на пояс её брюк. Она не остановила его. Она смотрела ему в глаза — и в её взгляде было желание. Настоящее. Живое. Их общее.

Он начал медленно расстёгивать пуговицу.

И тогда АС-2 сжался.

Сначала — легонько, как предупреждение. Потом сильнее. Потом — острая вспышка боли, пронзившая грудь насквозь, как удар тока, сжигающий все внутри, этаких ощущений он еще не испытывал. Миша охнул и медленно отшатнулся. Анна вскрикнула.

—Миша! Миша, что с тобой!

Он прижал ладонь к шраму. Прибор пульсировал часто, неровно, как сердце в приступе. Боль расходилась от груди к плечам, к позвоночнику, к кончикам пальцев. Перед глазами всё плыло. Воздух стал густым, вязким, и каждый вдох давался с трудом.

Анна исчезла.

Не растворилась, как обычно. Исчезла — резко, рывком, как гаснет лампочка. Потом появилась снова — на секунду, на долю секунды. Её образ дрожал, как помехи на экране. Она протянула к нему руку, но рука прошла сквозь него. Он не чувствовал её. Только холод — глубокий, древний, чужой.

—Мы не можем, — прошептала она. Её голос прерывался, как радиосигнал, пробивающийся сквозь помехи. — Не сейчас. Слишком сильно. Ты чувствуешь? Я почти ушла. Совсем. Ещё секунда — и меня бы не стало.

Он закрыл глаза и начал дышать. Вдох. Задержка. Выдох. АС-2 постепенно успокаивался. Боль отступала, сменяясь тупой, ноющей пустотой в груди. Когда он открыл глаза, Анна снова была здесь — сидела на капоте, бледная, дрожащая. Майка снова была на ней. Куртка лежала рядом.

—Прости меня, — сказал он.

—Не за что извиняться глупенький. — Она коснулась его щеки. Пальцы были холодными, почти ледяными. — Мы оба этого хотели. Но пока не можем. Может быть, позже. Может быть, никогда. Я не знаю.

—Я не хочу думать, что больше не коснусь тебя. По-настоящему.

Она спрыгнула с капота, надела ботинки, куртку. Он стоял рядом, всё ещё ощущая боль в груди — уже не острую, а тупую, ноющую. Как напоминание. Как последнее предупреждение.

Двигатель «Нивы» молчал. Солнце висело в зените. Впереди, метрах в трёхстах, виднелись дома — деревянные, с палисадниками, с шиферными крышами, Типичная деревня, коих в Союзе было полно. Миша увидел дорожный знак. Старый, ржавый, покосившийся. «Копачи» — было написано на нём выцветшими белыми буквами. И поперёк надписи, грубо, размашисто, шла красная полоса. Краска была старой, потрескавшейся, но всё ещё яркой. Как будто кто-то хотел стереть это место с лица земли. Как будто кто-то хотел, чтобы о нём забыли.

Миша захлопнул капот.

—Пойдём пешком, — сказал он. — Может, дальше найдётся механик.

—Надеюсь, — ответила Анна. — Но я чувствую. Здесь кто-то есть.

Они пошли по дороге к деревне. Гравий хрустел под ногами. Солнце пекло голову. За обочиной, в высокой траве, стрекотали кузнечики. Обычная деревня. Обычное лето. Миша невольно вспомнил свое детство у бабушки. Запах свежевыпеченных пирожков, чай со свежесобранной клубникой, покой и безмятежность…

Миша слегка потряс головой, отгоняя воспоминания. Он не знал, были ли они настоящими или же это умело прописанная Конторой его новая жизнь.

На окраине их встретил старик. Он сидел на лавочке у покосившегося забора и курил, пуская дым в горячий воздух.

—Здорово, — сказал он, глядя на Мишу. — Приезжий? Давно у нас приезжих не было. Вы в гости к кому, али как?

—Здравствуйте, — ответил Миша. — Машина сломалась. Мне бы механика толкового.

—Механик… — протянул старик задумчиво — Механик есть. Лёшка тракторист. Дом с синими ставнями, на том конце. Он всё чинит, что ездит. И что не ездит — тоже. Скажешь, дед Матвей прислал.

—Спасибо вам.

—Не за что. Только Лёшка сейчас, поди, на поле работает. Ты заходи, подожди его он скоро появится.

Миша кивнул и пошёл по улице. Деревня была обычной — такой же, как десятки других. Деревянные дома с палисадниками. Георгины и бархатцы. Яблони с мелкими зелёными плодами. Женщина неторопливо развешивала бельё во дворе. Мужчина не спеша чинил забор. Дети играли в мяч у колодца, и никто не обращал на него внимания. Деревенский быт, размеренный, простой, во всей его полной красе.

Дом с синими ставнями он нашёл быстро — на окраине, у самой лесополосы. Рядом стоял старый гараж с распахнутыми воротами, внутри виднелся подъёмник и груда запчастей. Никого.

—Подождём здесь, — сказал Миша.

Анна кивнула. Она подошла и обняла Мишу, и он чувствовал тепло её присутствия. Не так сильно, как раньше, но кажется их связь потихоньку восстанавливалась.

— Знаешь, лет до пятнадцати я каждое лето проводил в такой же деревне у бабушки — неожиданно даже для себя начал Миша.

— Это было самое лучшее время в мое жизни. Мама растила меня одного, она много работала и приходила домой поздно. Я учился справляться со всем сам. Готовил, стирал, убирался после школы до ее прихода. Никогда не обижался на нее, я понимал, я хотел хоть чем-то помочь. Каждое лето она отправляла меня к бабушке, я думал, что тем самым она отдыхает от меня. Но это была ее благодарность, чтобы хоть на три месяца я был беззаботным ребенком, а не взрослым мужчиной.

Анна смотрела на него боясь прервать даже малейшим движением или словом. Он никогда не был с ней так откровенен.

— Отец… — Миша невольно сглотнул ком, подступивший к горлу. — Отца я никогда не знал, мама рассказывала, что он трудится на секретном объекте в закрытом городе и не может к нам приезжать. Два раза в год, вплоть до своего восемнадцатилетия, я получал от него открытки с поздравлением на день рождения и Новый Год.

Миша сжал сильнее Анну, она почувствовала его сердцебиение, как его руки обнимают ее. Это было похоже на ощущения ранее, но здесь Анна чувствовала себя живой и настоящей, не от страсти, а от боли, его боли и она нужна была ему. Прямо здесь, в этот момент.

— Аня, что из этого правда? Я не могу понять, что я чувствую вспоминая об этом. Василий Петрович был рядом со мной, но он молчал. У меня был брат, но я не знаю, виделись мы или нет, может бегали вместе по деревне. Рыбачили вместе играли…черт…

Миша почувствовал резкую боль в голове. Что-то не давало ем углубляться в глубины своей памяти.

Анна нежно взяла его одной рукой за голову, другую положила ему на грудь, где АС-2 начал работать в усиленном режиме.

Тепло начало разливаться от ее рук и боль постепенно отступила. Миша тяжело выдохнул. Его глаза встретились с глазами Анны. В них было беспокойство, но там плескалось море любви и нежности.

— Миш, ты все вспомнишь, я обязательно помогу тебе. Наша связь становится сильнее, мы вместе разберемся в этом и тогда поймем, что было реально, а что нет. Я верну тебя настоящего.

— А если я не понравлюсь тебе настоящим? — с легкой грустью спросил Миша.

Анна улыбнулась и молча поцеловала его в губы. После она слегка отстранилась и взяла нежно его за руки.

— Ты говоришь глупости, милый мой — она с любовью смотрела в его глаза — Я внутри тебя, я чувствую эту пустоту в душе, но там так много света и он согревает меня и всех остальных вокруг. Столько лей возлагают на тебя надежды, они жертвуют и жертвовали собой защищая тебя. Ради плохих людей так не поступают. Пойдем присядем на лавочку, я чувствую, как ты устал.

Действительно, Миша чувствовал резкую слабость, будто что-то выпило его без остатка, но списал это на жару.

Они медленно прошли до лавки, расположенной возле гаража и молча сидели так, наслаждаясь тишиной. Время как будто застыло на месте для них в этот момент.

Лёшка появился ближе к вечеру — молодой парень в замасленной кепке, с вечно прищуренным левым глазом. С помощью трактора он пригнал «Ниву» на тросе. Он долго копался в двигателе, цокал языком, качал головой.

—Деталь одна полетела, у меня такой нет. Завтра к Петровичу схожу в соседнюю деревню, может, у него завалялась. А пока — ночуйте. Вон, у меня сарай есть, там сено. Летом там тепло, не замёрзнете.

—Спасибо, — сказал Миша.

Лёшка кивнул и ушёл, не задавая лишних вопросов.

Сарай был просторным и сухим. Пахло сеном, деревом и чем-то ещё — сладковатым, как сушёные травы. Миша расстелил пальто на сене. Анна легла рядом. Он обнял её — осторожно, боясь повторения дневного приступа. Она прижалась к нему.

—Я чувствую тебя, — прошептала она. — По-настоящему, твое тепло, твои объятья.

—Я тоже.

—Мы можем быть близко. Но не слишком. Как на грани.

—Понимаю, Ань — сказал он.

Она тихо засмеялась — грустно, но искренне.

—На грани сна и яви.

Они лежали молча. За стеной сарая стрекотали сверчки. Где-то далеко лаяла собака. Солнце наконец начало клониться к горизонту — впервые за всё время. Миша смотрел в окно на закатное небо и думал о том, что завтра он пойдёт в сельсовет. Завтра он узнает, кто здесь живёт и почему деревня, которой нет на картах, всё ещё существует. Но сейчас — только она. Только тишина. Только её тепло.

—Миша, — сказала Анна.

—Да?

—Я люблю тебя.

Он замер. Эти слова прозвучали так просто, так естественно, будто она говорила их каждый день. Будто они всегда были между ними — просто ждали момента, чтобы стать сказанными.

—Ты слышишь? — спросила она. — Я люблю тебя. Кажется, я влюбилась тебя с первого взгляда еще тогда Глупо наверное звучит.

—Нет, это не глупо Ань, — ответил он.

—Я давно хотела сказать это вслух. Хотя бы раз. Потому что кто знает, что будет дальше. Потому что, если завтра всё закончится… я хочу, чтобы ты помнил. Чтобы ты знал.

Он повернулся к ней. Её глаза блестели в темноте — голубые, живые, настоящие.

—Я тоже люблю тебя, — сказал он. — Всегда любил. С той минуты, как ты улыбнулась мне в первый раз. С той минуты, как ты сказала: «Можно просто Миша». С той минуты, как ты впервые коснулась моей руки — и я почувствовал, что моя жизнь уже не будет прежне. Я люблю тебя, Анна.

Она улыбнулась. Не грустно. Не горько. Просто улыбнулась — как улыбаются тому, кого давно знают и принимают целиком.

—Мы бы могли быть счастливы, — сказала она тихо. — Где-нибудь. В другой жизни. Дом. Маленький, у реки. Или у моря. Я бы варила тебе кофе по утрам, а ты бы курил на крыльце. И у нас была бы дочка с моими глазами и волосами. Но с твоим характером. Такая же смелая и несгибаемая. Она бы бегала босиком по траве, как я когда-то.

—Ты думаешь об этом?

—Иногда. Особенно сейчас. Когда ты рядом. Когда я чувствую тебя. Я думаю: а что, если бы всё было иначе? Если бы не было заражения. Не было Конторы. Не было всего этого. Мы бы просто жили.

—Просто жили, — повторил он.

—Ты хотел бы этого?

—Да. Больше всего на свете.

Она прижалась к нему крепче. Он чувствовал тепло её тела — уже не такое сильное, как днём, но всё ещё настоящее.

—Может быть, однажды, — прошептала она. — Может быть, где-то. Не здесь. Но где-то — мы. С дочкой. С коляской. С солнцем. Без страха.

—Может быть, — сказал он.

Он закрыл глаза. Перед ним встала картинка — не воспоминание, не сон, а что-то другое. Улица. Незнакомая. Чужая. Солнце светит мягко, по-весеннему. Идёт Анна — в лёгком платье, с улыбкой. Рядом — он сам. Другой. Без шрама. Без АС-2. Просто человек. И перед ними — детская коляска. Они идут медленно, держась за руки. Им некуда спешить. У них есть всё время мира.

Видение растаяло так же внезапно, как появилось. Миша открыл глаза. Анна смотрела на него.

—Ты видел? — спросила она.

—Да.

—Я тоже. Это было… как будто настоящее. Как будто где-то там мы есть. Другие. Счастливые.

—Может быть, это знак.

—Может быть. А может — просто мечта. Но даже мечта — это уже что-то.

Они замолчали. За окном сарая сгущались сумерки. Солнце ушло за горизонт, и небо стало тёмно-синим, почти чёрным. Где-то в деревне зажглись огни — жёлтые, тёплые, живые.

—Спи, — сказала Анна. — Завтра будет долгий день.

—Ты останешься?

—Да, я чувствую что теперь все по другому.

Он закрыл глаза. Она положила голову ему на плечо. АС-2 пульсировал ровно. Прибор работал. Прибор ждал. Женщина в его руках — почти живая, почти его — дышала тихо и спокойно. И этого было достаточно.