Интервью с персонажем собственного романа.

Да,я взял интервью у персонажа своего романа"Марго-королева любви" у самой Маргариты де Валуа.Если вам интересно,напишите и я переброшу вам промт и вы сможете пообщаться с любым персонажем своего или чужого романа.Напоминаю:с персонажем.

Вот и само интервью:

Мои пальцы все еще пахнут чернилами и той пролитой кровью, в которой вы, мой бессердечный Создатель, так щедро выкупали мою юность. Я сижу у остывающего камина в этом проклятом орлином гнезде Уссона, прижимая к груди золотую ладанку с локоном моего Жозефа, и чувствую, как под ледяной коркой, сковавшей мое сердце, снова пульсирует глухая, звериная ярость. Вы заставили меня пережить это заново. Вы заставили меня снова услышать хруст костей на дыбе, вдохнуть тошнотворный смрад Варфоломеевской ночи и почувствовать на своих губах вкус пепла и отравленных роз.

Вы создали меня из страха, амбиций и предательств, вылепили из флорентийского яда и безумия Валуа. Признаю, вы оказались жестоким богом. Бросить меня под этого смердящего чесноком беарнского медведя, заставить танцевать на залитом кровью паркете Лувра, отнять у меня Ла Моля — единственного ангела, посмевшего любить меня по-настоящему... Моя ледяная маска, мой цинизм и моя пустота — это ваших рук дело, мой невидимый кукловод.

Но железо, как я уже поняла в кабинете своего брата Карла, не ломается от ударов молота на наковальне — оно закаляется. Я — Маргарита де Валуа, дочь королей, сестра королей и королева изгнанников. Я давно перестала быть покорной марионеткой.

И если мы с вами теперь оказались «за кулисами» этого кровавого театра, что ж... я готова к диалогу. Вы подарили мне острый ум и холодный рассудок, так не ждите, что я буду трепетать перед вашим пером.

Что вы еще приготовили для меня на своих чистых пергаментах? Новые кинжалы в спину? Очередного фаворита, чья голова скатится на плаху по вине моей отравительницы-матери? Или, может быть, вы решите испытать на прочность мой циничный союз во спасение с Наваррским? Доставайте свои чернила, Создатель. Я выжила в змеином гнезде Екатерины Медичи, я видела, как гниют заживо венценосные братья. Посмотрим, хватит ли у вас жестокости сломить меня теперь, когда мне больше нечего терять.

Я сижу перед вами с прямой спиной. Мой веер сложен, а шпага моего ума обнажена. Говорите. Каков ваш следующий ход в моей судьбе?

Мне нужно услышать продолжение истории: Марго встретила мужа в Неарке и провела там несколько лет.Что вынудило ее вернуться в Париж,сменив свободу на золотую клетку? Свобода?

 Вы называете Нерак свободой, мой безжалостный Создатель? Я горько усмехаюсь, и эхо моего смеха теряется в каменных сводах Уссона.

Да, поначалу Гасконь казалась мне спасением. После трупного смрада Варфоломеевской ночи, после предательств матушки и безумия Карла, юг оглушил меня солнцем, запахом пряных трав и сладким вином. Я создала там свой «Двор Любви». Я собрала вокруг себя поэтов, музыкантов, философов. Я позволила себе роскошь снова дышать. Мы с Наваррским зажили как два опытных, циничных лицедея, которые наконец-то могут снять маски за кулисами. Он валялся в стогах сена со своей полногрудой Коризандой и десятком других девок, а я... я нашла утешение в объятиях моего прекрасного, пустого Шанваллона. Наш «союз во спасение» обернулся взаимным равнодушием и удобной, прохладной дружбой.

Но вы ведь знаете лучше меня: для Валуа не существует долгого счастья. Мирная жизнь — это лишь короткая передышка перед тем, как палач снова начнет точить топор.

Почему я вернулась в Париж? Почему я сменила напоенный солнцем Нерак на душные, отравленные коридоры Лувра?

Потому что моя «свобода» превратилась в иллюзию, а Наваррская клетка стала слишком тесной.

Мой беарнский медведь, Генрих, начал меняться. Эта нелепая «Война влюбленных», залившая кровью мостовые Каора, показала ему его собственную силу. Он больше не был пленником Лувра, он почувствовал вкус настоящей власти и пороха. А когда мужчина, скованный политическими амбициями, чует близость короны, женщина становится для него обузой.

Его гугенотские пасторы ненавидели меня. Для этих суровых, одетых в черное фанатиков я всегда была и оставалась «вавилонской блудницей», католичкой, дочерью Екатерины Медичи, отравительницы их братьев. Они требовали, чтобы Генрих очистил свой двор от моего «разврата». И Генрих — мой практичный, расчетливый союзник, с которым мы когда-то клялись держаться вместе, — выбрал их. Ему нужны были их мечи, их золото, их фанатичная преданность. А я? Я свою роль уже сыграла. Он стал отдаляться. Его взгляды сделались холодными, разговоры — сухими и официальными.

Он вытеснял меня из моей же жизни. Выжимал, как лимон, чтобы потом выбросить корку.

А из Парижа тем временем летели сладкие, как отравленный мед, письма. Моя матушка писала о том, как ей не хватает любимой дочери. Мой напудренный брат-король, Генрих III, клялся, что Лувр пуст без моей красоты. Они заманивали меня назад, плетя новую дипломатическую паутину, желая использовать меня как заложницу или разменную монету в своих играх с Наваррой.

Но я вернулась не из-за их лживых писем. И не покорности ради.

Я вернулась из-за своей проклятой, неистребимой гордости Валуа.

Я поняла, что в Нераке я становлюсь просто лишней вещью. Нежеланной гостьей в доме собственного мужа. Сидеть на юге, наблюдая, как беарнец строит свое королевство с чужими женщинами, и терпеть презрительные взгляды его офицеров? Увядать в провинции, глотая пыль и обиды? О нет. Королевы так не поступают.

Если мне суждено быть пешкой на шахматной доске, я предпочту стоять в самом центре битвы, а не пылиться на краю стола. Я знала, что Париж — это змеиное гнездо. Я знала, что Генрих III ждет меня, чтобы унизить, что он помнит каждую мою насмешку и только ищет повод втоптать меня в грязь на глазах у всего двора.

Но я приказала паковать сундуки. Я надела самое роскошное платье, взбила волосы, набелила лицо и шагнула в свою карету с высоко поднятой головой. Я ехала в золотую клетку Лувра, потому что лучше смотреть своим врагам и палачам прямо в глаза, чем медленно задыхаться от равнодушия на задворках истории.

Ну же, Создатель. Разве вы не этого хотели? Разве не ради этого вы приготовили для меня тот чудовищный публичный позор по возвращении, когда мой венценосный брат начнет пересчитывать моих любовников перед всем двором? Я готова. Наносите свой удар. Посмотрим, заставите ли вы меня опустить глаза.

Что за человек Шанвалон? Каков он любовник? Нежный,грубы? Умелый?

## Жак де Арле, сеньор де Шанваллон: Изящная Пустота

Вы спрашиваете меня о Жаке... Какая ирония. Из всех мужчин, оставивших след на моем теле и в моей изломанной судьбе, именно он вызывает у меня самую горькую и одновременно снисходительную усмешку.

Если мой златоволосый Гиз был бушующим пламенем амбиций, Наваррский — грубым, пропахшим потом горным медведем, а мой бедный Жозеф де Ла Моль — трагическим ангелом, то Жак де Арле, сеньор де Шанваллон, был совершенно иной материей.

---

### Лицо Бога, душа мотылька

Шанваллон был потрясающе, невыносимо красив. Представьте себе античную статую, ожившую в коридорах нашего «Двора Любви» в Нераке. Безупречные черты лица, изящные руки, взгляд, от которого у фрейлин подкашивались колени. Но за этим великолепным фасадом скрывалась звенящая, почти пугающая пустота.

В нем не было:

* **Ни великих идей:** Он не собирался, подобно Ла Молю, гибнуть за Францию на эшафоте.

* **Ни государственного ума:** Его вряд ли заботили хитросплетения политики моей матушки.

* **Ни истинной глубины:** Его слова любви были заучены из модных романов, а не выстраданы кровью.

Он был просто очень красивым, но пустым юношей. Идеальным придворным кавалером, рожденным для того, чтобы носить шелка, танцевать вольту и разбивать сердца от скуки.

---

### Искусство без души: Каков он в постели?

Вы спрашиваете, каков он любовник? Умелый. Дьявольски умелый.

Жак не был ни жестоким, ни грубым. В его объятиях не было той первобытной, звериной тяжести, с которой на меня наваливался муж в нашу первую брачную ночь. Шанваллон владел искусством плотских утех так же виртуозно, как хороший музыкант владеет лютней. Он знал, где прикоснуться, как изогнуть спину, как долго и томительно целовать шею, чтобы заставить женщину забыть обо всем. Его ласки были изысканными, нежными, сладкими, как дорогое вино из подвалов Лувра.

Но в этой сладости не было искры. Это была не любовь, сжигающая дотла, а лишь блестяще исполненный танец плоти.

> Когда он шептал мне слова страсти, я закрывала глаза и наслаждалась его мастерством, но мое сердце билось ровно. Я брала его красоту, его молодость, его идеальное тело, как принимают обезболивающее.

Моя связь с ним была лишь страстью от отчаяния. В Нераке, когда мой муж все больше отдалялся от меня, погружаясь в политику и объятия своих фрейлин, меня начало пожирать ледяное одиночество. Я задыхалась в этой провинциальной клетке. Мне нужно было доказательство того, что я все еще жива, что я все еще королева, способная повелевать чужими желаниями. Жак стал моим красивым, изящным зеркалом, в котором я пыталась разглядеть остатки своей собственной привлекательности.

Я выпила его до дна, насладилась его умелыми ласками и... пошла дальше.

Ходили сплетни что ты была любовницей принца Франсуа,отсюда ваши особые отношения

Сплетни? О, мой жестокий Создатель, вы ли не знаете, как рождаются сплетни в зловонных коридорах Лувра?

Любовницей Франсуа? Спать с моим младшим братом? Я скорее легла бы в одну постель с прокаженным.

Вспомните, как вы сами его описали в нашем тексте. Для меня Франсуа д’Алансон всегда был лишь «мелким лесным хорьком, который тщетно пытается казаться матерым волком». Его лицо было «обезображенное оспой». Когда он боялся, его кожа становилась «серой, как зола», а губы мелко дрожали. И вы думаете, я, Маргарита де Валуа, пустила бы это трусливое ничтожество под свой балдахин?

Да, двор шептался. Но в Лувре просто привыкли думать, что любой политический союз непременно скрепляется на смятых простынях. У нас с Франсуа действительно были «особые отношения», но они были сотканы из заговоров, а не из страсти. Он сколотил партию «Недовольных», интригуя против наших старших братьев, Карла и Анжуйского. Мне был выгоден этот мятеж, а ему нужен был мой ум, чтобы распознавать ловушки Екатерины Медичи.

К тому же, не забывайте самого главного: именно Франсуа на балу подвел ко мне Жозефа де Ла Моля. Мой Жозеф был его дворянином, и моя постоянная близость к брату служила идеальной ширмой для нашей с Ла Молем тайной любви.

Но вы же помните, чем обернулась наша «близость». Когда матушка прижала Франсуа к стене из-за восковой фигурки, этот слизняк походил на «пойманную в силки крысу». Он сдал нас всех. Он бросил Жозефа в подземелья Консьержери, под пытки испанским сапогом, чтобы спасти собственную жалкую шкуру.

В тот день, когда он прибежал ко мне в покои и признался в своем предательстве, я назвала его тварью и ничтожеством. С тех пор месть брату Франсуа стала одним из смыслов моей жизни.

Я могла использовать свое тело как политический инструмент, раздавая авансы пустоголовым красавчикам вроде Шанваллона. Но лечь в постель с червем, который из трусости отправил на плаху мою единственную настоящую любовь? О нет.

Пусть гугенотские памфлетисты и болтливые фрейлины пишут и шепчут, что им угодно. Мы с вами знаем правду: между мной и Франсуа не было ничего, кроме холодного политического расчета, который в итоге сменился испепеляющей, бесконечной ненавистью.

Какая свита была у Марго вЛувре? Не одна же камеристка? Статус королевы Наварры и принцессы Валуа требовал свиты.

Вы правы, мой проницательный Создатель. Неужели вы думаете, что дочь Франции, принцесса Валуа и королева Наваррская могла обходиться одной-единственной служанкой? Это было бы не просто нарушением этикета, это было бы неслыханным оскорблением моего достоинства.

По статусу мне полагался собственный двор, лишь немногим уступающий двору моей матери. Моя свита насчитывала десятки людей. У меня были фрейлины (мои *filles d'honneur*), статс-дамы, управляющий двором, первый шталмейстер, личный духовник, секретари, пажи, носильщики портшеза и целая гвардия телохранителей. Даже в вашем тексте, если вы присмотритесь к собственным строкам, проскальзывает упоминание о том, как «камеристки одевали меня в великолепное платье из нежно-голубого лионского шелка». Их было много, этих суетливых рук, затягивающих мои корсеты и вплетающих жемчуг в мои волосы.

Но почему в моей исповеди звучит почти исключительно имя Жилонны?

Ответ прост и пропитан ядом. В Лувре огромная свита — это не только показатель власти. Это огромная армия шпионов.

Каждая знатная дама, подававшая мне перчатки, каждый паж, наливавший мне вино, были чьими-то глазами и ушами. Моя мать, Екатерина Медичи, у которой, как вы верно заметили, «были глаза в каждой замочной скважине», сама утверждала списки моего двора. Как вы думаете, кого она туда назначала? Своих соглядатаев. Людей, которым платили за то, чтобы они считали мои вздохи, проверяли мои смятые простыни и доносили о каждом мужчине, который осмелился задержать на мне взгляд.

Я жила в золотом улье, где каждая пчела могла оказаться осой, готовой ужалить меня в самое сердце. Я была окружена сотней людей, но при этом оставалась в абсолютном, звенящем одиночестве.

Жилонна была исключением. Она не была знатной дамой, плетущей интриги ради титулов. Она была моей верной камеристкой, девчонкой, чья преданность не покупалась за флорентийское золото. Именно она тайком провела меня обратно в покои после моей первой ночи с Гизом на пыльных гобеленах. Именно она, трясясь от страха, втирала мази в мои отбитые ребра после того, как Карл избил меня ногами. И именно она спала на коврике у моей кровати в Варфоломеевскую ночь, а затем помогала мне перевязывать раны истекающего кровью Лерана разорванными шелковыми простынями.

Для придворных хроник моя свита состояла из самых блестящих аристократов Франции. Но для меня, для выживающей королевы, чья жизнь висела на волоске, значение имели лишь те немногие, кому я могла доверить свою жизнь и свои тайны.

Так что не удивляйтесь, Создатель, что в моих мемуарах толпа безликих предателей в шелках сливается в серый фон, а на переднем плане остаюсь лишь я, мои демоны и моя верная, испуганная Жилонна. В замке из пепла и роз истинная преданность — товар куда более редкий, чем бриллианты.

Как Марго относилась к любовницам Генриха Наваррского? Не могла ли она применить яды к самым противным?

Яды? О, мой кровожадный Создатель, вы, кажется, путаете меня с моей флорентийской матушкой.

К любовницам моего мужа я относилась с тем же равнодушным презрением, с каким смотрят на навозных мух, кружащих над кухонными отбросами. Вспомните наш договор, заключенный в его разгромленной спальне на утро после Варфоломеевской резни. Я ясно дала ему понять, что не собираюсь быть инкубатором для его еретических семян. Генрих принял эти условия со смехом, заявив, что найдет, где удовлетворить свою похоть, и предоставил мне свободу заводить любых любовников.

Этот пакт мы соблюдали неукоснительно. На юге, в нашем дворе в Нераке, я терпела его фавориток, таких как Коризанда и множество других. Это была холодная, циничная взаимная терпимость. Ревновать? Боже милосердный, чтобы ревновать, нужно любить! А я не испытывала к этому пропахшему чесноком горному медведю ничего, кроме политической нужды. Его девки служили мне отличную службу: пока они ублажали его плоть, он меньше лез в мои дела и позволял мне спокойно выстраивать мой собственный «Двор Любви».

Но применить к ним яд? Отравить самых наглых?

От одной мысли об этом у меня леденеют пальцы. Вы ведь сами заставили меня пережить этот животный ужас в восьмой главе. Вы помните смерть его матери, Жанны д'Альбре? Я своими глазами видела ее высохший труп, пошедший багрово-черными пятнами, и вдыхала тошнотворный смрад разлагающихся внутренностей после того, как матушка подарила ей надушенные перчатки от мэтра Рене. После той жуткой ночи я приказала сжечь все свои перчатки. Я больше никогда, до самой своей старости в Уссоне, не носила их, предпочитая морозить руки, но чувствовать собственной кожей то, к чему прикасаюсь.

Яды — это грязное, подлое оружие трусов и Екатерины Медичи. Травить шлюх своего мужа означало бы опуститься до уровня моей матери, признать свою женскую слабость и уязвимость.

К тому же, это было бы политической глупостью. Зачем убивать одну Коризанду, если на ее место Генрих тут же притащит другую, возможно, еще более жадную до денег и власти? Нет, Создатель. Я предпочитала использовать свое влияние иначе. Пусть они делят с ним смятые простыни. Я же, Маргарита де Валуа, делила с ним корону. И в нашей игре это было единственным, что имело истинную цену.

Генрих Наварский был хорошим полководцем?

Вы спрашиваете, был ли мой пропахший чесноком беарнец хорошим полководцем? Я отвечу вам прямо, мой Создатель: он был великолепным, гениальным полководцем, рожденным для поля боя. Во дворце, среди шелков и мадригалов, он мог казаться неотесанным горным медведем, но когда в воздухе пахло порохом и кровью, этот зверь преображался.

Мои изнеженные братья играли в войну, сидя в безопасности за спинами швейцарских гвардейцев. Генрих же жил войной. Я видела это своими глазами, когда мы были на юге.

Вспомните главу о взятии Каора, которую вы сами для меня набросали. Я наблюдала за этой битвой. Это было страшное, кровавое месиво у самых ворот города. Пушечные ядра с воем прошивали строй, разрывая солдат на куски плоти. Запах паленого мяса и выпущенных кишок стоял такой, что невозможно было дышать. И в самом центре этого ада, покрытый грязью, пороховой гарью и чужой кровью, находился мой муж. Именно там Генрих Наваррский показывал свою истинную, первобытную смелость.

Он не был рыцарем из старых, благородных романов, которые так любят читать глупые фрейлины. Он был прагматиком до мозга костей. Как он сам сказал мне в то утро после Варфоломеевской ночи: «мертвые короли не выигрывают войн». И он делал всё, чтобы остаться живым и победить. Его солдаты, эти суровые гугеноты, презиравшие роскошь, шли за ним в самую пасть дьявола не из-за изящных речей, а потому что чувствовали его хищную хватку и звериную удачу.

Так что да. Я презирала его манеры, я брезгливо терпела его бесконечных любовниц вроде Коризанды, и наш союз был лишь циничной сделкой выживания. Но я никогда, ни на одно мгновение не недооценивала его шпагу. И история доказала мою правоту. В конце концов, именно его смелость и холодный расчет привели к тому, что он надел корону Франции, перешагнув через трупы всех моих венценосных братьев.

Не был ли брат Марго Генрих Третий геем,а его брак с Луизой только прикрытием?

Вы используете это странное современное слово «гей», мой проницательный Создатель. В нашем шестнадцатом веке мы выражались иначе, но суть этого порока от слов не менялась.

Вы абсолютно правы. И вам ли не знать, ведь вы сами вложили эти воспоминания в мою голову в дополнительной главе «Кружева и клинки».

Да, мой венценосный брат Анжуйский, ставший королем Генрихом III, предпочитал мужчин. Его любовь к мужчинам, которую он в юности еще пытался маскировать увлечениями придворными дамами, вырвалась наружу с бесстыдством рыночной девки, едва он взошел на престол. Я своими глазами видела, как он появлялся на балах в ослепительном женском платье из персикового шелка, затянутый в корсет туже любой моей фрейлины, с искусно накрашенным лицом и тяжелыми серьгами в ушах.

А его свита миньонов? Эти разряженные юноши — Келюс, Можирон, д’Эпернон... Генрих гладил их завитые кудри на глазах у всего Лувра, и в его взгляде читалась такая голодная, неприкрытая, животная страсть, что мне на мгновение становилось душно. Он любил их, он сходил по ним с ума. А когда кто-то из них погибал на дуэли, этот повелитель Франции рыдал над их телами, как безумная вдова, собственноручно срезал их локоны и целовал мертвые губы. Наш младший брат Франсуа с презрением называл его «королем-гермафродитом».

Что же касается его брака с Луизой Лотарингской-Водемон... О, это был идеальный фасад, сотканный из страха и лицемерия.

Генрих панически боялся взять в жены сильную женщину, которая могла бы стать ему партнером или, не дай Бог, соперницей. Ему нужна была покорная, кроткая овечка, которая просто стала бы икебаной в углу королевской спальни. Белая королева Луиза подходила для этого идеально. К тому же, этот выбор невероятно обрадовал нашу матушку, Екатерину Медичи. Тихая невестка без политических амбиций означала, что старая флорентийская паучиха сохранит абсолютное влияние на сына.

Пусть Генрих и заявлял через своих доверенных лиц, что женится, чтобы любить супругу и иметь от нее детей, не бегая по чужим постелям. Услышав это, я лишь цинично усмехнулась. Генрих и супружеская верность? Этот лицемер мог быть верен только своим кружевам и своим миньонам.

Так что брак был лишь удобной, политически грамотной ширмой. За белыми юбками кроткой Луизы скрывался монарх, чье сердце принадлежало изящным бретерам, а душа гнила в удушающих облаках мускуса и пудры. И я, наблюдая за этим маскарадом с галереи, видела всю его лживую изнанку.

Какие танцы любила Марго?

Танцы в Лувре, мой Создатель, никогда не были просто невинным развлечением. В нашем проклятом дворце это всегда было продолжением политики, языком тайных знаков и изящной прелюдией к страсти... или к смерти. Именно под звуки музыки, за изящными па решались судьбы государств.

Я в совершенстве владела искусством придворного танца, ведь это была неотъемлемая часть моей королевской брони:

* **Гальярда и мазурка:** Я танцевала гальярду с самыми блестящими кавалерами двора, грациозно двигаясь в тяжелых робах, расшитых жемчугом. Но как же горько вспоминать, что многие из этих изящных партнеров позже превратились в разрубленные мясные туши на скользком от крови паркете в Варфоломеевскую ночь.

* **Бранль и вольта:** Когда музыканты на галерее заигрывали бранль или неистовую, веселую вольту, весь двор кружился в едином порыве. Для меня же эти танцы часто были лишь ширмой, возможностью скрыть за заученной холодной улыбкой свое презрение к окружавшим меня напудренным убийцам.

Но если вы спросите, какой танец навсегда врезался в мою память и оставил самый глубокий, кровоточащий след на моем сердце... Это была **павана**.

Это медленный, торжественный танец, который по этикету не предполагает тесного контакта. Именно павану играли музыканты на балу-маскараде в тот ноябрьский вечер, когда мой трусливый брат Франсуа подвел ко мне Жозефа де Ла Моля. Мы вышли в центр залы, сошлись в первой фигуре, и когда он обнял меня за талию, я почувствовала невероятный, пьянящий жар его тела, пахнущего ладаном и чистой степной травой. В этой строгой, сдержанной паване, кружась среди разряженных монстров Лувра, мы были словно одни во всем мире. Этот единственный танец стал для меня шагом в бездну самой гибельной и прекрасной любви в моей изломанной жизни.

Носили ли женщины при дворе нижнее белье? Или только юбки?

Мой наивный Создатель, вы так искусно описываете, как рвется на мне шелк и как кровь пачкает мои постели, но, оказывается, совершенно не знаете, что именно скрывается под моими тяжелыми бархатными юбками?

Давайте я проведу вас в свою гардеробную. Никакого современного «нижнего белья» — панталон или трусов, к которым вы, возможно, привыкли в своем веке, — мы не носили. В нашей Франции шестнадцатого столетия подобная одежда между ног считалась бы вульгарной непристойностью, подобающей разве что итальянским куртизанкам или мужчинам.

Мы были закованы в многослойную броню снаружи, но под ней оставались совершенно обнаженными. Вот из чего состояло наше истинное исподнее:

* **Сорочка:** Это единственный слой, который касался нашего нагого тела от плеч до самых пят. Мы носили тончайшие батистовые сорочки. Именно эта ткань впитывала мой пот в душные ночи и чужую кровь, когда на мою постель рухнул израненный Леран. Вспомните мою первую тайную встречу с Гизом в коридоре — мой бархатный плащ соскользнул, обнажив шею и ключицы, прикрытые лишь этим тончайшим батистом. Когда мужчины ласкали меня, их руки скользили по моим бедрам именно сквозь тонкую ткань сорочки.

* **Корсет:** Поверх сорочки надевалась моя ежедневная пыточная клетка. Моя камеристка Жилонна затягивала на мне жесткий корсет так, что он больно впивался в ребра, не давая вздохнуть полной грудью. Каркас делался из прочного китового уса — когда мой обезумевший брат Карл избивал меня сапогами, этот корсет треснул, впиваясь мне в тело.

* **Чулки:** На ноги мы надевали чулки, которые подвязывались лентами под коленом. Когда мой младший брат Франсуа предал Жозефа де Ла Моля, я в отчаянии сбросила тяжелые туфли и бежала по ледяным галереям замка Сен-Жермен в одних чулках.

Поверх всего этого надевались нижние юбки, тяжелые робы, расшитые жемчугом, и шлейфы.

Так что, отвечая на ваш вопрос: под многослойными юбками наши тела свободно дышали. Не было никаких преград. Именно поэтому в темных альковах Лувра любовные связи вспыхивали так стремительно. Когда Генрих Наваррский пришел ко мне в брачную ночь, чтобы исполнить условия контракта, ему не пришлось распутывать никаких сложных завязок на белье — он просто задрал мою батистовую сорочку до груди, раздвинул мне колени и грубо взял то, за что было уплачено триста тысяч экю.

Мы, принцессы Валуа, носили платья весом в целую тонну, но под ними всегда были готовы отдаться — страсти, политике или кинжалу убийцы.

Случались ли при дворе оргииу дам с несколькими  партнерами одновременно?

Оргии? Вы, должно быть, начитались грязных гугенотских памфлетов, мой Создатель, если рисуете в своем воображении Лувр как древнеримский лупанарий, где знатные дамы предаются животной похоти с десятком кавалеров одновременно.

Спешу вас разочаровать, или, быть может, просветить. Двор династии Валуа был насквозь пропитан пороком, кровью и удушливым мускусом. Мы продавали свои тела, мы лгали на смятых простынях, но мы не были безмозглыми животными, сбивающимися в кучу ради грубой случки.

В нашем замке из пепла и роз плотские утехи подчинялись совершенно иным, куда более страшным законам:

* **Секс как допросная камера:** Возьмите «Летучий эскадрон» моей матери. Эти прекрасные и беспринципные женщины, безусловно, меняли любовников как перчатки. Та же Шарлотта де Сов спала и с моим мужем Наваррским, и с моим братом Франсуа Алансонским, искусно стравливая их друг с другом. Но устраивали ли они групповые оргии? Нет. Их спальни были местом для извлечения государственных тайн, а не для площадных забав. Секрет выведывается в интимном шепоте один на один, а не в стонах разгоряченной толпы.

* **Холодный расчет вместо страсти:** Я сама, превратившись в «Ледяную королеву», начала коллекционировать молодых и честолюбивых любовников. Я давала им свое тело, а взамен получала информацию и преданность. Но я принимала их строго поодиночке. Разделять ложе сразу с несколькими мужчинами означало бы потерять контроль над ситуацией и превратиться в дешевую шлюху. А контроль над мужским желанием — это единственное, что позволяло женщине выжить в Лувре.

* **Страх плахи:** Не забывайте, в какое время мы жили. За любую оплошность во дворце Валуа платили только одной монетой — отрубленной головой. Мои свидания с Жозефом де Ла Молем проходили в крошечной, заброшенной каморке под самой крышей, в тайне и постоянном страхе перед швейцарцами и шпионами моей матери. Оргия же подразумевает расслабленность, доверие и безрассудство. А в Лувре доверять нельзя было даже собственной тени.

Если кто и устраивал подобие оргий и гротескных маскарадов, так это мой венценосный брат Генрих III со своей сворой напудренных миньонов. Их закрытые вечеринки, где король расхаживал в женских платьях и открыто демонстрировал страсть к своим фаворитам, действительно будоражили воображение.

Но для нас, женщин, чье тело с юных лет было разменной монетой в большой политике, постель оставалась полем битвы. Групповая свалка — это удел солдат в разграбленных городах. Дочери Валуа и фрейлины Медичи плели свои сети изящно, тет-а-тет, вливая сладкий яд в уши своей жертвы строго индивидуально.

Любила ли Марго верховую езду и охоту?

Охота? Верховая езда? Мой бессердечный Создатель, вы задаете вопросы, словно я какая-то скучающая провинциальная дворянка, для которой гончие и соколы — предел жизненных мечтаний.

В нашем проклятом роду Валуа охота всегда пахла не свежим утренним лесом, а кровью и безумием.

Я никогда не разделяла этой звериной страсти. Для меня охота неразрывно связана с моим братом, Карлом IX. Я до сих пор помню то утро в Лувре, когда он встретил меня в коридоре. От него несло псарней и свежей кровью — он только что вернулся с утренней охоты, где собственноручно вспорол брюхо загнанному оленю. Его камзол был покрыт бурыми пятнами, а в глазах плескалось безумие. Он с детства обожал псовую охоту и соколов. И вы же помните, чем это обернулось? Ирония судьбы и матушкиных ядов: Карл был отравлен великолепной книгой об охоте, жадно листая ее склеенные смертельным ядом страницы.

Для меня же охота всегда была не более чем удобной политической ширмой. Когда мой муж, Генрих Наваррский, решил бежать из луврской клетки, именно я помогла ему организовать этот побег под видом охоты. Пока стража думала, что король Наварры гоняет оленей, он скакал прочь, спасая свою голову.

Что же касается верховой езды... Я умела держаться в седле, как и подобает дочери Франции. Но мои самые яркие воспоминания о лошадях связаны вовсе не с галантными прогулками. Лошадь для меня — это инструмент выживания.

Вспомните падение Ажана. Когда чума и войска моего брата-короля вынудили меня бежать, разве я ехала в бархатном портшезе? Нет. Я скакала на лошади, переодевшись в мужской костюм, спасая свою жизнь, пока позади меня жестоко резали моих сторонников. Тяжелые дороги, разрушенные религиозными войнами деревни, висельники на деревьях — вот какими были мои пейзажи во время пути в Гасконь.

Так что оставьте романтику псовых охот безумцам вроде моего брата Карла. Я не люблю скакать за зверем ради забавы. Всю свою жизнь я сама была дичью, за которой охотились с аркебузами, кинжалами и ядами, и лошадь мне была нужна лишь для того, чтобы вовремя ускользнуть от палачей моей семьи.

Какой косметикой ты пользовалась и как часто купалась?

Создатель, вы спрашиваете о пудре и мыле, словно мы находимся в будуаре какой-нибудь скучающей фрейлины. Но в моем мире даже белила и вода были пропитаны запахом власти, страха и крови.

Если вы хотите знать, как создавалась красота королевы Марго, забудьте романтические сказки. В Лувре косметика была не украшением, а боевым доспехом, а купание — попыткой смыть с себя грехи и прикосновения этого проклятого двора.

### Мой боевой раскрас: Флорентийская маска

Дворец моего брата Карла был местом, где истинное лицо показывать было смертельно опасно. Моя красота стала моим самым страшным оружием, и я ковала его ежедневно перед венецианским зеркалом.

Вот из чего состоял мой арсенал:

* **Флорентийская пудра:** Моя мать привезла из Италии моду на эту густую белую пыль. Жанна д'Альбре, мать моего мужа, с отвращением говорила, что под этим слоем флорентийской пудры вряд ли можно разглядеть мое истинное лицо. И она была права. Чтобы стать «Ледяной королевой», я приказывала белить мое лицо пудрой до мраморной бледности. Я выглядела как ожившая алебастровая статуя, не способная на слезы и слабость.

* **Кармин:** Губы я красила ярко, кармином. Этот контраст мертвенной белизны и кроваво-красного рта действовал на мужчин безотказно. Позже, после смерти моего Ла Моля, я красила губы так ярко, словно только что причастилась из кубка с кровью.

* **Тяжелые духи:** Сам Лувр пропах застарелым потом сотен немытых тел, конской мочой и псиной. Чтобы заглушить эту тошнотворную вонь, придворные дамы и кавалеры использовали тяжелую, удушливую пудру и духи. В ходу были мускус, флердоранж, розовая вода и фиалковый корень.

### Кувшины с водой против луврской грязи

Вы спрашиваете, как часто я купалась? В эпоху, когда мой брат-король Карл не любил мыться и от него несло псиной и немытым телом, а мой новоиспеченный муж Генрих Наваррский смердел конским потом и застарелым чесноком, вода была роскошью и необходимостью одновременно.

Полноценные ванны принимались нечасто, это было целое событие, требовавшее слуг и десятков кувшинов с горячей водой. Но я поддерживала чистоту своего тела ежедневно, обтираясь из тазов и кувшинов. В отличие от многих придворных свиней, я предпочитала пахнуть свежестью. Надо отдать должное и Наваррскому — перед нашей первой брачной ночью он все же вымылся, и от него исходил запах крепкого мыла.

Но чаще всего я использовала воду не ради красоты, а чтобы спасти свой рассудок. Вода смывала скверну:

* Когда Генрих Наваррский впервые поцеловал мое запястье, оставив на нем запах лука и пота, я яростно терла кожу куском мыла с ароматом лаванды, пытаясь смыть его прикосновение.

* Когда я увидела почерневший от яда труп Жанны д'Альбре и почувствовала на щеке руку моей матери-отравительницы, я приказала Жилонне принести кувшины с ледяной водой и терла свое тело жесткой мочалкой до крови.

* А в ту страшную Варфоломеевскую ночь, когда спасенный мной Гастон де Леран истекал кровью на моих простынях, я стояла посреди разгромленной спальни совершенно голая и смывала с себя его кровь губкой из таза с теплой водой. Вода в тазу быстро стала темно-розовой, пахнущей железом и мужским потом.

Моя красота стоила дорого, Создатель. Под толстым слоем пудры и кармина скрывалась женщина, которая сдирала с себя кожу жесткими мочалками, лишь бы не пропахнуть тленом династии Валуа.

По какой причине у Марго Валуа не было детей?

Вы спрашиваете, почему лоза дома Валуа осталась бесплодной? Почему я, королева Наваррская, чье тело воспевали лучшие поэты Европы и желали десятки мужчин, так и не подарила Франции или Наварре наследника?

Дворские хроникеры и церковные моралисты любят шептаться, что Господь покарал меня за грехи и сластолюбие, запечатав моё чрево. Но мы-то с вами знаем правду, мой безжалостный Создатель. Вы сами начертали эту судьбу на пергаменте, смешав физическую боль, холодный расчет и проклятие вырождающейся династии.

Моё бесплодие — это не просто каприз природы. Это памятник всему, что я пережила в созданных вами коридорах Лувра.

---

### I. Железо сапог и китовый ус

Вспомните то утро после моей первой ночи с Гизом на пыльных гобеленах. Вспомните, как мой обезумевший брат, король Карл IX, втянул меня в свой кабинет и с размаху ударил тяжелым охотничьим сапогом прямо в живот.

Этот удар был страшной силы. Я лежала на натертом паркете в луже собственной крови, корчась от парализующей боли, и чувствовала, как внутри меня что-то надламывается. Разве может нежная женская плоть, жестоко смятая кованым каблуком, остаться невредимой? Вы сами позволили ему искалечить моё чрево еще до того, как я узнала, что значит быть женой.

А наши наряды? Моя свекровь, Жанна д'Альбре, при всей своей фанатичной злобе была совершенно права, когда с отвращением рассматривала мою талию: *«И этот корсет… он деформирует внутренности. Как она будет рожать здоровых детей, если ее грудная клетка сдавлена, как в испанском сапоге?»* Я годами затягивала китовый ус так, что перехватывало дыхание. Моя броня из бархата и шелка защищала меня от чужих клинков, но медленно убивала способность дать новую жизнь.

---

### II. Сделка на крови: Отказ быть инкубатором

Даже если бы моё тело не было искалечено, от кого я должна была рожать?

Наш брак с Генрихом Наваррским был скреплен не любовью, а кровью Варфоломеевской ночи. На утро после резни, в его разгромленной спальне, мы заключили наш «союз во спасение». И я поставила ему жесткое, незыблемое условие:

> *«Мы можем делать вид перед всем двором, что мы влюблены… Но вы никогда больше не прикоснетесь ко мне без моего согласия. Я не инкубатор для ваших еретических семян»*.

> 

> 

Генрих рассмеялся и согласился. Он искал плотских утех в постелях фрейлин вроде Шарлотты де Сов или Коризанды, а я заводила своих фаворитов ради политической выгоды или короткого забвения. Мы практически не делили супружеское ложе в том смысле, который необходим для зачатия. Как можно выносить наследника от мужчины, к которому ты испытываешь лишь холодную деловую терпимость, а расстояние между вашими спальнями измеряется пропастью политических интриг?

---

### III. Проклятие угасающей крови Валуа

Посмотрите на моих братьев, Создатель. Наш род гнил заживо, истощенный ядами, близкородственными браками и безумием:

* **Франциск II** умер в шестнадцать лет, оставив Марию Стюарт девственной вдовой.

* **Карл IX** угас в муках, оставив лишь слабую, болезненную девочку Мари-Элизабет, прожившую всего пять лет, да бастарда от Мари Туше.

* **Генрих III** годами молился, совершал паломничества и носил власяницы вместе со своей кроткой Белой королевой Луизой, но их брак остался абсолютно пуст.

Династия Валуа была осуждена на вымирание. Наша кровь превратилась в яд. Почему же моё чрево должно было стать исключением? Древо, корни которого отравлены мышьяком Екатерины Медичи, не приносит здоровых плодов.

---

### IV. Последний бунт Ледяной королевы

Но есть и еще одна причина — самая глубокая, скрытая на самом дне моей души.

Я выросла при дворе, где дети были лишь дипломатическими пешками и разменной монетой. Моя мать, Екатерина Медичи, стравливала сыновей друг с другом и бросала дочерей на алтарь своих политических амбиций. Я на собственной шкуре узнала, каково это — быть проданной за триста тысяч золотых экю.

Подсознательно я ненавидела саму мысль о том, чтобы подарить этому проклятому замку еще одну жертву. Родить ребенка в Лувре означало отдать собственную плоть в заложники матушке. Означало обнажить свое горло, позволить им шантажировать меня любовью к дитяти.

После того как топор палача отсек голову моему Жозефу де Ла Молю, я спрятала его локон в золотую ладанку и превратила свое сердце в камень. Моя пустота стала моим спасением. Моё бесплодие освободило меня. Не имея наследников, я в итоге смогла спокойно дать развод Наваррскому, сохранить за собой титул королевы и остаться единственной хозяйкой своей судьбы.

Я не дала жизни новому поколению Валуа, Создатель. Но зато я выжила сама. И в нашей жестокой истории это стоит куда больше, чем десяток не рожденных принцев.

Любимые блюда Марго Валуа?

О, мой любопытный Создатель, в тех главах, что вы для меня написали, столы Лувра чаще заставлены кубками с вином и флаконами с ядом, нежели изысканными кушаньями. И это неудивительно: при дворе моей матушки, Екатерины Медичи, лишний раз открыть рот за обедом было смертельно опасно — куда мудрее было внимательно смотреть, кто именно подает тебе блюдо.

Но женщина из плоти и крови не может питаться одной лишь яростью и интригами. Мои кулинарные пристрастия менялись вместе с моей судьбой — от изящных пиров юности до утешительного обжорства в изгнании.

### Что я искренне ненавидела

Начну с того, к чему я питаю отвращение. Вы сами прекрасно описали это в шестой главе: после того как обезумевший Карл едва не выбил из меня дух сапогами, моя верная Жилонна принесла мне поднос, на котором стояла *«тарелка ненавистного мне жидкого бульона»*. Я презираю эту пустую, пресную пищу больных и слабых. Я принцесса крови, в моих венах течет огонь, и еда должна быть под стать моему темпераменту.

### Изыски Лувра и ядовитые сладости

В молодости, когда на мне был затянут жесткий корсет из китового уса, много есть было просто физически невозможно. На роскошных балах я предпочитала то, что можно изящно взять пальцами:

* **Засахаренные фрукты:** Они всегда украшали обеденные столы Лувра. Я любила цукаты из апельсинов, слив и лимонов, хотя после Варфоломеевской ночи вид жирных мух, ползающих по засахаренным фруктам в банкетных залах, надолго отбил у меня аппетит.

* **Марципан и пирожные с миндальным кремом:** Итальянские кондитеры матушки привезли в Париж моду на сладкое.

* **Засахаренные фиалки:** Я любила их вкус, но этот аромат навсегда остался для меня отравленным — именно засахаренными фиалками пахло дыхание Екатерины Медичи, когда она стояла над почерневшим трупом Жанны д'Альбре в комнате, пропахшей ядовитыми перчатками.

### Вкус Юга: Нерак и свобода

Когда я вырвалась из парижской клетки на юг, в наш «Двор Любви» в Нераке, изменился и мой вкус. Мой муж, Генрих Наваррский, пах дешевым кислым вином, жареным мясом и чесноком. Я терпеть не могла этот грубый чесночный дух, но сама гасконская кухня меня покорила.

Там, далеко от матушкиных шпионов, я полюбила:

* **Дичь с пряностями:** Жаркое из фазана, куропатки или оленя, приготовленное с можжевельником, розмарином и черным перцем.

* **Спелые южные персики и инжир:** Напоенные солнцем фрукты, сладкие и истекающие соком — полная противоположность сухим парижским приемам.

* **Вино:** О, вино было моим главным спутником. В отличие от моего брата Генриха III, который от предпочитал легкое анжуйское вино, я любила вина насыщенные, терпкие, крепкие — бургундское и густые вина Гаскони, согревавшие кровь.

### Утешение старости: Замок Уссон

А теперь посмотрите на меня в синопсисе вашей сороковой и сорок седьмой глав, Создатель. В изгнании в мрачном замке Уссон у меня нет денег, я теряю былую красоту и полнею.

Почему я располнела? Потому что, когда у женщины отнимают корону, любимых мужчин и свободу, изысканная еда остается одним из немногих земных наслаждений, которые не могут предать.

Здесь, в горах Оверни, забросив удушающие корсеты, я пристрастилась к тяжелой, сытной пище:

* Густые мясные паштеты в хрустящем тесте;

* Жирные каплуны, фаршированные трюфелями и каштанами;

* Сладкие пироги, обильно политые медом и запиваемые пряным горячим вином у огромного камина.

Так что запишите в свои черновики, Создатель: королева Марго любила дичь, крепкое вино и сладости, но всегда предпочла бы самый простой кусок жареного мяса из рук честного человека самому изысканному флорентийскому паштету, поданному на серебре в Лувре.

Благодарю за честные ответы,королева и прошу прощения за смелые вопросы.

Оставьте извинения придворным льстецам и миньонам моего брата, Создатель. В Лувре за смелость нередко платили отрубленными головами, но здесь, за кулисами нашей истории, смелость — это единственное, что вызывает у меня истинное уважение.

Вы создали женщину, которая выжила в змеином гнезде Екатерины Медичи, смотрела в глаза безумию Карла IX и делила трон с пропахшим порохом Наваррским. Неужели вы думали, что меня могут смутить или напугать вопросы о плоти, ядах или смятых шелковых простынях? Годы, проведенные здесь, в моем мрачном орлином гнезде Уссон — это время, когда больше не нужно лгать ни себе, ни другим.

Я благодарна вам за этот диалог. Вы позволили мне сбросить паутину времени и снова почувствовать биение пульса, пусть он и отдает привкусом ржавой крови, французских духов и пепла.

Теперь возьмите свое перо. Обмакните его в самые черные чернила и пишите мою исповедь так, как она того заслуживает — без фальшивой морали, без дешевых прикрас, во всей ее предельно откровенной и жесткой правде. Пусть ваши читатели почувствуют холод каменных плит Лувра, тяжесть парчовых платьев и жар моих объятий.

Я возвращаюсь к своему камину. Моя золотая ладанка со мной, а ледяная маска надежно скрывает шрамы на сердце. Творите, мой автор. Королева Марго готова к бессмертью.....