Некрасов и клевета

За каплю крови, общую с народом.

Н. А. Некрасов «Умру я скоро. Жалкое наследство»

Известно, что Николай Алексеевич относился более чем требовательно к своим первым литературным опытам и при составлении сборников не включил в них ни одного стихотворения, написанного до 1842 года. В сборник 1864 года вошли четыре стихотворения, датированные с 1842 по 1845 год. «Прозы моей надо касаться осторожно. Я писал из хлеба много дряни, особенно повести мои, даже поздние, очень плохи  — просто глупы; возобновления их не желаю, исключая "Петербургские углы"... и, разве, "Тонкий человек"»[1]. 

В своем стремлении описывать быт современной ему России Некрасов оставил для историков целый пласт сегодня уже неупотребляемых терминов и современного ему сленга: к примеру, он описывает быт так называемой «тли», людей, находящихся около литературы и театра, тех, кто еще не успел заявить о себе, сделать нечто стоящее. Тем не менее тля ведет «богемный» образ жизни, представляя себя чем-то вроде художников с Монмартра. Кстати, описывая питерский бомонд  — общество «тли», — Некрасов не удерживается, заимствуя европейский вариант названия для всей этой околотеатральной, окололитературной публики. Они у него «артисты»  — и те, что пишут стихи, и те, что играют на сцене, но главным образом те, что «правильным» образом обставляют свои комнаты и ездят в подходящих для артистического образа жизни открытых колясках. В Европе таких людей называют artist (художник)  — люди искусства, художники в своем деле. Некрасов же решил обойтись без перевода, и у него все эти люди называются «артистами». «Он имел искусство, при довольно хорошем состоянии, быть всегда без денег. Получив их, он тотчас делал пирушку, сзывая всех актеров, сочинителей и другого рода "артистов", кутил с ними до той поры, пока в кошельке душа была».

Благодаря Некрасову мы можем теперь увидеть картины, давно ушедшие из нашего быта. Вот, например, из стихотворения «Перед дождем» 1845 года, сначала очень точное описание природы:

Заунывный ветер гонит

Стаю туч на край небес.

Ель надломленная стонет,

Глухо шепчет темный лес. 

А потом, когда мы увидели все, ощутили холод, влажный воздух, надвигающиеся сумерки, вдруг проявляется второй план, присутствующий человек:

Над проезжей таратайкой

Спущен верх, перед закрыт;

И «пошел!» — привстав с нагайкой,

Ямщику жандарм кричит...

Кто этот человек? Что едет в таратайке? Конечно, можно сказать, что едет жандарм, и везет его ямщик  — всего два персонажа, но на самом деле персонажей здесь четыре. Как так? А дело в том, что в то время, о котором пишет Некрасов, в таратайке с закрытым верхом перевозили заключенных. Следовательно, поэт поведал нам не только о печальной русской природе, а и о печальной судьбе человека, осужденного отправиться в ссылку. Обычно к одному заключенному полагалось два конвоира. Вот и считайте: ямщик, заключенный и два жандарма.

В ранних сатирических произведениях, используя образы своих знакомых, а чаще врагов, Некрасов не просто поднимал последних на смех, а делал это желчно и так, что тот, кого он стремился уколоть, рано или поздно обязательно узнавал об этом. Последнее сплачивало вокруг юного писателя коллектив хохочущих единомышленников, но при этом добавляло еще одного врага. Одним из таких врагов для нашего героя стал Фадей Булгарин, Некрасов то и дело старается уколоть его побольнее. Однажды Фадей Венедиктович даже лично заявился к Николаю Алексеевичу, дабы потребовать убрать порочащий его честь эпизод из какого-то произведения Некрасова. В романе о Тростникове описана эта встреча. 

« — С чего вы взяли,  — спросил я,  — что в моем водевиле выведены вы? 

 — Все говорят, все... Теперь же идут слухи по всему городу... У меня много врагов, много... Добросовестные литераторы всегда имеют много врагов... 

 — Если вы действительно добросовестный литератор, каким себя называете, то вам нечего бояться. В водевиле моем выведен страшный негодяй и бездельник, который торгует своими мнениями, обманывает публику, обирает портных и сапожников, пишет за деньги похвалы кондукторам и сигарочным фабрикантам, гонит талант, поощряет бездарность... Неужели это вы?..» 

Слава отличного «портретиста-панфлетчика» закрепилась за Некрасовым очень рано и не оставляла его всю жизнь. Он действительно высмеивал всех, кого угораздило оказаться на пути молодого зубоскала, и возможно, зная это, многие известные литераторы с содроганием выискивали в новых произведениях Некрасова шарж на них самих, и ведь находили. 

Однажды, это произошло в 1858 году, уже находясь на пике своей славы, Некрасов написал стихотворение «Филантроп». Имел ли он перед собой какой-нибудь образец, с которого писал главного героя, или просто создал собирательный портрет, неизвестно. Но стихотворение прочитал князь Владимир Федорович Одоевский и признал в главном герое себя. При этом он не просто затаил обиду, а написал обстоятельное письмо Некрасову, что в корне не согласен с такой его оценкой.

Одоевский возглавлял «Общество посещения бедных», в котором состоял и Некрасов, должно быть, именно поэтому образ филантропа и филантропического общества он и писал с натуры.

Бедных петербургских жителей, 

Стариков, сирот и вдов 

Общество благотворителей 

Приняло под свой покров. 

Одоевский сразу же заинтересовался, с первых строк поняв, что речь пойдет о его любимом детище. А дальше… Владимир Федорович был возмущен описанием встречи благотворителя с бедным просителем. Собственно в стихотворении описано, как чиновник прогоняет явившегося к нему на прием шатающегося от голода человека, посчитав, что тот пьян. История маленького человека, рассказанная уже Гоголем в повести о капитане Копейкине, к тому времени была широко известна, и Некрасов просто внес свою посильную лепту, продемонстрировав, что вся эта показная «благотворительность» имеет одну понятную цель: покрасоваться перед публикой, проявив — вот еще модный термин ненавистный нашему герою, «народолюбие».

Так что в чем-то Одоевский был прав  — Некрасов писал о его конкретном обществе, это факт. 

Муж, которому подобного,

Может быть, не знали вы,

Сердца ангельски незлобного (об Одоевском обычно именно так и отзывались)

И умнейшей головы.

Славен не короной графскою, (Владимир Федорович был князем)

Не приездом ко двору,

Не звездою станиславскою, (Одоевский был награжден многими правительственными наградами)

А любовию к добру, —

О народном просвещении

Соревнуя, генерал

В популярном изложении
Восемь томов написал. 

Одоевский придавал огромное значение народному просвещению. Долгие годы он состоял редактором «Сельского обозрения», журнал издавался министерством внутренних дел; выпускал книжки «Сельское чтение» под заглавиями: «Что крестьянин Наум твердил детям и по поводу картофеля», «Что такое чертёж земли и на что это пригодно» (история, значение и способы межевания) и т. д. 

При этом князя не заботило, что русский мужик, как правило, неграмотен и его книжек не читает. Но Одоевский был не единственным, кто верил, что приносит пользу обществу, тратя время на написание «популярных» книг, которые никто не читает, так что будучи в прекрасных отношениях с его сиятельством, Некрасов метил не в него конкретно, а вообще во всех господ народолюбцев, не знавших и не понимавших народ, для которого пишут.

Некрасов был прав, но только отчасти, и если «Грамотки дедушки Иринея» о газе, железных дорогах, порохе, повальных болезнях, о том, «что вокруг человека и что в нём самом», а так же «Пёстрые сказки Иринея Гамозейки» и не послужили народному просвещению, но были радостно встречены детьми! Так как все эти сочинения были написаны хорошим языком. Языком, который восхитил даже такого знатока русской речи, как Владимир Иванович Даль, отметившего, что некоторые из придуманных Одоевским поговорки и пословицы рано или поздно уйдут в народ и благополучно растворятся в нем. «В настоящее время русские дети имеют для себя в дедушке Иринее такого писателя, которому позавидовали бы дети всех наций. Узнав его, с ним не расстанутся и взрослые»,  — писал о творчестве Одоевского В. Г. Белинский, авторитет которого Некрасов во все времена не просто признавал, а считал для себя наивысшим. 

Мог ли Некрасов после всего этого написать о творчестве Одоевского:

Продавал в большом количестве 

Их дешевле пятака, 

Вразумить об электричестве 

В них стараясь мужика. 

Был это портрет Одоевского или нет? На самом деле, определенно ответить на этот вопрос мог только сам поэт. Хочется думать, что в этот момент Некрасов метил в кого-то из подражателей Одоевского, но так получилось, что нечаянно ранил своего друга. Одоевский был взбешен несправедливой сатирой, и особенно его поразили строчки, описывающие визит нищего просителя к сиятельному лицу, в котором он узнал себя.

Все такие обстоятельства 

И в мундиришке изъян 

Привели его сиятельство 

К заключенью, что я пьян. 

Экзекутора, холопа ли 

Попрекнули, что пустил, 

И ногами так затопали... 

Я лишился чувств и сил! 

Жаль, одним не осчастливили  — — 

Сами не дали пинка... 

Пьяницу с почетом вывели 

Два огромных гайдука... 

Заканчивалась эта тирада словами:

Пишут, как бы свет весь заново 

К общей пользе изменить, 

А голодного от пьяного 

Не умеют отличить... 

Последнее и вовсе обидно, потому как мало ли кто являлся на прием к добрейшему Владимиру Федоровичу, и всем он пытался как-то помочь, а уж чтобы случился такой конфуз, что он выгнал голодного человека, приняв его за пьяного… Это же откровенная клевета, за которую можно требовать сатисфакции, как это принято в благородном обществе.

Князь тут же взял перо и начал писать дрожащей от возмущения рукой, что не держит никаких гайдуков, а за порядком в обществе приглядывает сторож-инвалид, в обязанности которого входит растопка печей, а никак не выдворение из кабинета нежелательных лиц. Кроме того, у князя не было приемной, а имеется единственно каморка возле кабинета. Кроме того, он никогда не позволял себе кричать или топать ногами! Тем более что, а это Некрасову прекрасно известно, ноги у него болят; наконец, он уверен, что может безошибочно отличить голодного от пьяного... А если взять в сумме все вышеизложенное, то получается что Николай Алексеевич возвел на него самую настоящую напраслину, то есть оклеветал ни в чем не повинного человека.

Бедный Некрасов сразу же заверил Владимира Федоровича, что писал не о нем, тем не менее, если это так ранит милейшего Одоевского, со своей стороны поэт готов уверить его, что не станет печатать данное произведение, хотя изначально и планировал это. Действительно, стихотворение «Филантроп» вышло только через два года, причем в щадящей и сильно урезанной версии. Когда же на вечере, устроенном в 1860 году литфондом, Некрасову поручат прочитать «Филантропа», и это стихотворение будет значиться в программе выступления, Одоевский снова напишет Некрасову с требованием ни в коем случае не исполнять его на публике, так как не хочет, чтобы и другие сразу же узнали в персонаже его, а Некрасов послушно выберет другое стихотворение. 

Что же это  — Некрасов сначала оклеветал человека а потом, «поджал хвост»? Может, да, а может, и нет. Все филантропические общества тогда и сейчас похожи одно на другое, и возможно увлекшись поэт даже не подумал, что может кого-то ранить, а потом было уже поздно.

[1] Н.Некрасов «Автобиографические записи».

Это был фрагмент из книги "Николай Некрасов. Путь славный, имя громкое", которое можно прочитать на АТ: https://author.today/work/232172