Гомункулы. Инструкция по изготовлению

Сегодня хотела бы предложить вашему вниманию отрывок из романа «Ох уж эти Шелли». Как известно, времена были смутные, Францию лихорадило после недавней революции, так что за людьми искусства такими как Байрон, Шелли, пр. следила тайная полиция, кто-то из агентов устраивался в дом в качестве слуги, агент Нокс был отправлен в издательство где издавали книги Байрона и Перси Биши Шелли. В отрывке как раз кусочек полицейского расследования, а именно консультация у ученого богослова, так как полиции крайне сложно было разобраться в фантастике которую выдала Мэри. 

– …третьего дня к нам поступила жалоба от старосты прихода Четырех евангелистов, который прочитал или слышал о «Франкенштейне», и его возмутил сам факт, что в романе описывается создание человека искусственным образом без благословения святой церкви. Можно подумать, что церковь, когда‑нибудь благословляла что‑то подобное. Поэтому я пригласил сюда ученого‑богослова. – Вильсон сделал широкий жест в сторону своего молчаливого гостя, но тот поднес тонкий, точно лапка паука, палец к губам, приказывая суперинтенданту молчать.

– Я не буду произносить вашего имени, да и вам не нужно знать, как зовут моего человека, – примирительно изрек Вильсон. – Собственно говоря, сам я не являюсь ученым‑богословом. – Он хмыкнул. – Но лично мне «Франкенштейн», да и вообще черные романы, по душе. Приятно, знаете ли, после службы отдохнуть с книжкой в руках. А, следовательно, я бы хотел разбираться в этом вопросе, дабы знать, что отвечать, когда в следующий раз от меня потребуют «тащить на костер» автора «Франкенштейна». Ну, костер – это я фигурально, понимаете меня. – Он подмигнул своему гостю. – Тем не менее, как выяснилось, если я собираюсь защитить автора… – теперь хитрый кивок и ухмылка в сторону агента Нокса, – …я просто обязан знать об этих делах немного больше среднего обывателя вроде этого старосты. Что до тебя… – он снова воззрился на тайного агента, – специально задерживать не смею, но если вдруг…

– Мне интересно. – Нокс сел на свободный табурет, приготовившись слушать. Эта новая полицейская работа отличалась от работы рядовых констеблей приятной особенностью, с самого начала расследования Нокс каждый день копался в книгах, делал выписки, анализировал и сопоставлял, а теперь еще его ждала, по всей видимости, восхитительная лекция ученого‑богослова, которую тот собирался прочитать всего‑то для двух слушателей – редкость антикварного значения. В детстве родители Нокса не могли себе позволить нанимать частных учителей для сына, и он ходил в дурную церковноприходскую школу. Чтобы сказали его учителя теперь, узнай, что он будет слушать лекцию от профессора с ученой степенью? А именно такое впечатление производил ученый‑богослов.

Гость переплел свои длиннопалые кисти, так что Ноксу припомнились пауки, но он тут же перевел взгляд на бледное лицо незнакомца, заметив, как сверкнули темные, точно два уголька, впалые глаза.

– Полагаю, что для того, чтобы стать старостой прихода, образования не требуется, хотя бы даже самого элементарного, – начал он, посмеиваясь, отчего его костистое лицо напомнило череп. – Чертовски неприятно. Отчего этот, с позволения сказать, староста пишет о сотворенном искусственном человеке и совершенно забывает такое понятие, как «голем», которое упоминается, между прочим, в Ветхом Завете. Впрочем, там големом называют некую эмбриональную или неполноценную субстанцию. К примеру, в XVI стихе 139‑го Псалма слово «голем» употребляется в значении «зародыш», «эмбрион», «нечто бесформенное», «необработанное»: «Големом видели меня очи Твои». Собственно, человек был сотворен из глины, и, если бы Творец не вдохнул в него душу – Адам так и остался бы големом. Это понятно?

Вильсон и Нокс дружно кивнули.

– Собственно, gelem и означает «сырой материал».

– Описание, данное в Талмуде, в этом плане полностью совпадает с тем, что я вам уже сообщил по этому поводу. Там же, в Трактате Синедрион, говорится, что даже Адам первоначально был создан как голем, когда пыль «замесили в бесформенный кусок». Мало того, там сказано, что святые раввины, наиболее мудрые, морально чистые и незапятнанные, время от времени создавали големов, более того, наличие у раввина такого слуги считалось знаком его особой мудрости и святости. В других каббалистических текстах также можно найти упоминания о принципиальной возможности сотворения Голема, а также приводится ряд любопытных рецептов. И голем здесь – как раз искусственно созданный человек, полностью лишенный воли, свободы выбора и принятия решений. При этом всегда указывается, что, насколько бы святым ни был раввин, сделавший голема, голем, сотворенный человеком, во все времена остается не более чем тенью сотворенного Богом. Кстати, согласно тем же текстам големы обычно немы, а также имеют весьма ограниченный разум и… – он улыбнулся, – …я бы сказал, абсолютно не наделены фантазией. То есть эти существа создаются для определенной работы, когда же от них требуется нечто, не входящее в круг их повседневных обязанностей, им приходится давать подробную инструкцию.

– Из чего же святые раввины создают своих големов? – стараясь не упустить ничего, осведомился любопытный Нокс.

– Если вы собираетесь приступить к изготовлению големов, – захихикал ученый‑богослов, – вам, мой друг, может пригодиться любая нерастительная материя: глина, вода, кровь. Для оживления же придется прибегнуть к определенному магическому ритуалу, совершить который возможно исключительно при особом расположении звезд. Вообще, в создании голема традиционно участвовали четыре стихии и четыре подчиненных им темперамента. То есть глина или земля – это всего лишь первый элемент. И еще три – это раввин и два его помощника.

– Глина, вода, кровь, а куски мертвой плоти? – В волнении Нокс теребил бородавку над верхней губой.

– Можно подумать, что големы – единственные искусственные творения, когда‑либо проживавшие на земле! – Смех ученого походил на скрип несмазанной двери. – В двенадцатом веке в Вормсе вышел сборник комментариев к Книге Бытия, правда, он на иврите, и вряд ли представители полиции знакомы с этим языком. – Он воззрился поочередно на Вильсона и Нокса. – Я так и думал. Ну, чтобы не занимать вас слишком долго. Кроме големов есть оживленные мертвецы, «адские курицы» (последние названы так ввиду того, что они вылупляются из своеобразных яиц), ну, я бы сказал, из круглых колб, в которых их выращивают, мандрагоры… 

– Но мандрагоры – это же растения? – проявил осведомленность суперинтендант. – Бабушка говорила, что корень мандрагоры следует искать между ног удавленника, потому как он… А еще я слышал, будто бы корень мандрагоры «кричит и стонет», когда его вырывают из земли.

– В германской демонологии слово «мандрагора» первоначально обозначало «демонический дух». Собственно, мандрагора – это крошечное существо растительного происхождения, отдаленно напоминающее человека. Спутника мандрагору волшебник обычно держит в своем доме или саду, берет с собой во время путешествий, так как мандрагора прислуживает ему. Считается, что мандрагора может сделать своего хозяина богатым. Что же до ваших любимых гомункулов, попытайтесь отыскать труды Арнольдусада из Виллановы, кстати, он еще и автор «Салернского кодекса здоровья». Так вот, он описывает опыты по созданию искусственного человека, свидетелем которых являлся. Впрочем, по вашим лицам я вижу, что вас мучают какие‑то другие вопросы, которые вы почему‑то не отваживаетесь мне задать.

Полицейские переглянулись, ученый‑богослов смотрел на них, выжидая.

– Вы читали «Франкенштейн, или Современный Прометей»? – наконец отважился Нокс.

– Читал. – Гость откинулся на спинку кресла, сложив тонкие пальцы на животе. – Я интересуюсь всем, что связано с производством искусственных людей, а также посланцами ада, проклятиями и пророчествами, не пропуская даже черных романов. Особенно черных романов. – Он снова захихикал.

– Можете поделиться своим мнением? – спросил Вильсон, подвигаясь ближе к оратору.

– Прометей – бог‑бунтарь, подаривший людям память и обучивший их многим наукам и ремеслам, собственно он ученый, который замыслил улучшить род человеческий путем передачи человечеству технологий более развитой цивилизации богов. Что же касается Виктора Франкенштейна – это ученый, пожелавший победить смерть и таким образом тоже улучшить человека в частности и человечество в целом. Очень интересная аналогия. Вы не находите? За свою подвижническую деятельность Прометей навеки прикован к горе и ежедневно подвергается страшным пыткам, то же можно сказать и об ученом Викторе Франкенштейне, который находится в состоянии вечного бегства от своего творения и не имеет возможности остепениться и жить нормальной в общепринятом смысле жизнью. Вы знаете, я вот что подумал, безумно уродливое существо, которое создал Франкенштейн, постоянно пряталось от людей, готовых напасть на него исключительно из‑за уродливого облика, смотреть на который они не могли. Кстати, евреи считают, что каждый правоверный иудей имеет право, увидев, убить голема, так как это существо не имеет души, языка и не способно размножаться.

В самой известной легенде о големе, которого создал раввин Йегуда Леви бен Бецалалль, сказано, что уважаемый раввин сотворил голема, когда ему понадобился бесплатный помощник для работы в синагоге. Как говорится, на любые хитрости пойдешь, лишь бы людям не платить. М‑да, даже вырастить в колбе искусственного человека.

Представляете, как бы вознегодовал уважаемый Бецалалль, который потратил силы и время на создание голема, если бы на следующий после сотворения день пришли «праведные иудеи» и разломали бы чужую собственность.

Кстати, Бецалалль сам уничтожил свое творение, после того как тот прослужил ему целых тринадцать лет. Собственно, глиняный болван изначально был нужен раввину для защиты, но, когда чурбан восстал против своего создателя, тому не оставалось ничего иного, как умертвить беднягу.

Что же до Франкенштейна – его чудовище хоть и весьма безобразно, но может говорить и мыслить, способно к самообучению, кроме того, сам ученый уверен, что оно может дать потомство.

При этом я бы отметил, что моральный аспект создания искусственного человека заключается даже не в тщетной попытке превзойти Творца всего сущего, а в том, что сотворенное существо не способно найти себе места в человеческом обществе. Любой, видя чудовище, либо пытается напасть на него, либо убегает сам. Таким образом существо, созданное в единственном экземпляре, обречено на вечное одиночество без какой‑либо надежды когда‑нибудь найти родственную душу. И при этом автор «Франкенштейна» настолько жесток, что наделяет его умом и пониманием. Созданию нравятся люди, но при этом он понимает, что просто не способен понравиться им. Как там: «Если страдают даже такие прекрасные создания, я уже не удивляюсь тому, что несчастен я – жалкий и одинокий», – процитировал он по памяти. – Он будет жить, а прочностью и живучестью он награждён в должной мере, будет жить и видеть, как волк находит себе волчицу, орел орлицу, всякая ничтожная букашка, встречая себе подобную мелочь, влюбляется в нее и обзаводится потомством. Но у него никогда не будет ни возлюбленной, ни друга, что же до его создателя, то тот отвернулся от собственного творения.

Разумеется, ученый, не имеющий рядом человека, равного себе, не может не ощущать одиночества, но при этом у Виктора есть друзья, возлюбленная, есть семья. А вот у несчастного существа нет никого и никогда не будет.

– Да‑да‑да, вы помните в самом начале, там, где капитан Уолтон еще не встретился с Франкенштейном, он жалуется своей сестре, – вскочил со своего места Нокс, – вот я выписал: «У меня нет друга, Маргарет; никого, кто мог бы разделить со мною радость, если мне суждено счастье успеха; никого, кто поддержал бы меня, если я упаду духом. Мне нужно общество человека, который сочувствовал бы мне и понимал бы с полуслова… но я с горечью ощущаю отсутствие такого друга». Капитан, человек отважный и целеустремленный, идет к Северу, туда, куда еще не заходил ни один корабль, у него есть святая цель и ни одного человека на борту, с которым он мог бы это обсудить.

– Именно так, друг мой. И капитан предельно одинок. Хотя у него есть Маргарет. Мне нравится ход ваших мыслей. Рискну предположить, что вы и сами не чужды писательства?

– Писал, когда‑то, – покраснел Нокс.

– Очень любопытно, а черные романы не доводилось? – В начинавшихся сумерках глаза ученого блестели так, что казалось, будто бы они не просто отражают свет свечей, а светятся сами, причем свет идет изнутри.

– Нет, что вы. Но много читал.

– Мне кажется, у вас бы получилось. А, позволю я себе спросить, вы считаете роман «Франкенштейн, или Современный Прометей» черным, или, как это чаще говорят, готическим, романом?

Нокс неуверенно пожал плечами.

– Ну же, друг мой, уверен, что суперинтендант не осудит нашу ученую дискуссию. Признаться, я тоже весьма одинок, живу среди книг и старинных манускриптов, одно удовольствие в жизни – черные романы, но среди ученой братии нет никого, кто бы разделял эту мою страсть. В буквальном смысле поговорить не с кем. Ну же, не разочаровывайте меня, молодой человек, можете назвать черты готического романа, по которым мы, читатели с образованием и вкусом, отличаем любимый жанр от похожего чтива?

Нокс с минуту колебался и наконец решил, была не была.

– Ну, первое, в готическом романе, все происходит в атмосфере готической архитектуры – замки, старые мельницы, аббатства, заросшие сады и парки – все темное и часто запущенное.

– Та‑а‑к. – Ученый довольно потирал руки. – И что же, герои «Франкенштейна» живут в каком‑нибудь зловещем замке с тысячелетней кровавой историей?

– Нет. – Вильсон пожал плечами, должно быть уже досадуя на своего несообразительного агента.

– Я думаю, что архитектура во «Франкенштейне» как раз не главное, куда более важна сама атмосфера ужаса. – Нокс открыл свою записную книжку и прочитал: «Окна комнаты были раньше затемнены, а теперь я со страхом увидел, что комната освещена бледно‑желтым светом луны. Ставни были раскрыты, с неописуемым чувством ужаса я увидел в открытом окне ненавистную и страшную фигуру…»

– Продолжайте, прошу вас. Мы говорили об основных чертах черного или готического романа. Вы сказали: во‑первых, а во‑вторых?..

– Во‑вторых, в черном романе центральный персонаж – девушка. Красивая, милая, добродетельная. Обычно в финале счастливо выходит замуж, приобретая богатство и положение в обществе.

– Ни того, ни другого, ни третьего, – насупился суперинтендант.

– Все верно, девушка есть, невеста Франкенштейна, но существо убивает ее. Какое уж тут счастье! Про Маргарет мы и вовсе ничего не знаем. Дальше.

– В‑третьих, и, наверное, это главное, там всегда присутствует тайна, которую невозможно разгадать вплоть до самого финала. Это главная тайна романа, но есть тайны как бы побочные, которые раскрываются по ходу действия. Но… – Он задумался. – Во «Франкенштейне» нет какой‑то тайны, которую необходимо разгадывать, тут в центре судьба ученого и созданного им человека. В‑четвертых, черные романы обычно плотно пропитаны атмосферой страха и ужаса. Герои подвержены постоянному давлению извне, поступают угрозы жизни, покою, честному имени…

– Ну, этого как раз в романе с избытком. Можете еще что‑нибудь добавить?

– А что добавить? – не нашелся Нокс.

– Ну как же – а злодей, который одновременно является и гонителем, и главным двигателем сюжета. – Богослов снова рассмеялся.

– А кто же тут злодей? – Вильсон сложил руки на груди. – Существо или ученый, его создавший.

– Вот именно! Гениально! – захлопал в ладоши ученый‑богослов. Честно говоря, господа, идя сюда, я даже не предполагал такой интересной беседы. Исходя из вышеизложенного, я бы сделал вывод, что «Франкенштейн» не является чисто черным романом, я бы даже сказал, что это роман, образовавшейся на стыке «Готического романа» и романа «Просветительского», так как в центре не маленькая напуганная девица, а гениальный ученый! А еще бы я позволил себе заметить, что перед нами «Философский роман», ставящий вопросы морального плана.

– А как вы считаете. – Вильсон сделал паузу, размышляя, можно ли доверить информацию этому словоохотливому ученому. – А может ли автором «Франкенштейна» оказаться женщина?

Нокс застыл, сжимая кулаки и не смея дышать.

– Женщина… любопытно, а почему бы и нет? Философ Джон Локк утверждал, что природа человека двойственна. Человеку даны не только разум, но и чувства. А первичным источником познания мира, как вы понимаете, является чувственный опыт человека. А разве не очевидно, что как раз чувства лучше развиты у прекрасной половины человечества? К примеру, ребенок сначала ощущает себя лежащим на мягком и сухом и уж потом узнает, что мягкое называлось «перина» и сделана она из птичьего пуха и материи. То есть сначала чувства, а только затем разум.

Согласно теории Локка разум человека от рождения – чистый лист. И все знания, которыми человек обладает, есть результат собственного познания мира. Изначально природа закладывает в душу человека три основных чувства: чувство сострадания, чувство стыда и чувство красоты (гармонии). А от педагога требуется обучать своих подопечных так, чтобы эти три изначальные добродетели не пострадали в процессе обучения.

Кстати, автор, кем бы он ни был, явно знаком с работами Локка. Во всяком случае, существо господина Франкенштейна не умеет читать и еще не знает языка, но в нем уже живет сострадание: помните, когда он сначала крал у хозяев фермы, где тайно проживал, их продовольственные запасы, а потом, когда понял, что тем самим не хватает, устыдился и перестал это делать?

– Ну да, он даже приносил им хворост, чтобы хоть как‑то помочь, – подхватил Нокс. – А потом, когда он увидел себя в зеркале и в ужасе и стыде отпрянул, и опять же он сравнивал свои черты с чертами обитателей хижины и восторгался их красотой?

– Считаю своим долгом также добавить, что автор, кем бы он ни был, умудрился провести невероятно точную грань между наукой и моралью. Где наука – путь познания мира, а душа – символ непознаваемого в человеке. Мы с вами только что говорили о том, что у голема нет души, но есть ли душа у живодеров? У насильников и мерзавцев, заставляющих других страдать? Не случайно же мы говорим о таких людях и их поступках – «бездушные». Вам не кажется, что это слово подводит нас к следующей аксиоме: говоря об изверге «бездушный», мы как бы отказываемся признавать наличие у подобной твари души? Потому как жестокость в корне своей безнравственна, в то время как душа, полученная от Бога, изначально обладает нравственностью. Помяните мое слово, пройдут века, а люди будут читать «Франкенштейна», считая его современным и созвучным себе явлением. – Он снова засмеялся, но на этот раз смех ученого не показался собеседникам скрипучим, скорее уже он звенел, точно чистый родник.

– Мне нравится, друзья мои, надеюсь, вы не обидитесь, что я так называю вас, потому что уже много лет я не имел такой приятной компании и таких понимающих, вдумчивых слушателей. Честное слово, молодой человек, – ученый‑богослов с симпатией посмотрел на Нокса, которого от его похвал бросило в жар, – вы схватываете все налету.

Какое‑то время они молчали.

– Не удивлюсь, – первым прервал тишину ученый, – что рано или поздно к вам в участок прибегут святоши, посчитавшие «Франкенштейна» попыткой создать новое евангелие. – Он скорбно вздохнул.

– То есть Бог отец Виктор Франкенштейн создал… да нет, только не это. – Суперинтендант поежился.

– Вот именно, если так произойдет, мой вам совет: орите громче, чем заявители, и решительно обвиняйте их в неприкрытом богохульстве и ереси. Ибо, чтобы придумать такое, нужно иметь извращенную душу. – Он захихикал.

В книге еще много интересного, но отрывок и так получился крупным. Полный текст "Ох уж эти Шелли" можно прочитать по ссылке: https://author.today/work/300272