Блеск и тернии

Покой окутывал поместье густым, почти осязаемым маревом, словно весь дом, уставший от суеты и скрытых тревог, решил погрузиться в глубокий, ленивый послеобеденный сон. Слуги неслышно, словно тени, сновали по просторным коридорам; под их влажными тряпками темные деревянные полы блестели безупречно, отражая изящные изгибы потолков словно зеркало.

В спальне царил прохладный, успокаивающий полумрак, надежно защищавший от палящего зноя, заливавшего улицы снаружи. На широкой постели, зарывшись в мягкие складки простыней, лежала женщина. Веки Илдеи, опущенные в попытке уйти от назойливых мыслей, слегка подрагивали, выдавая чуткий, поверхностный сон, в котором роились тревожные тени. Ее тонкая рука беспомощно покоилась на лбу, пальцы чуть сжались, а небольшая грудь под тонкой тканью сорочки мерно и тяжело вздымалась и опускалась. Эта застывшая, дремлющая белизна её кожи в приглушенном свете делала ее похожей на изысканную мраморную статую, забытую мастером в пустой комнате.

В тишине раздался глухой звук — дверь негромко, но отчетливо хлопнула, отрезая спальню от внешнего мира, и по паркету зашуршали шаги.

Илдея нехотя, словно преодолевая тяжелое сопротивление собственного тела, приоткрыла глаза. Первое, что она увидела в полумраке — склонившегося над ней мужа. Кемстрон смотрел на нее сверху вниз, и в этом взгляде не было привычной расчетливой жесткости. Его обычно холодные, пронзительные, словно у волка, глаза сейчас казались странно померкшими, словно из них выжгли всю силу, оставив лишь пепел усталости и невысказанной боли.

Легкое, липкое беспокойство острой игрой колыхнуло ее душу, разгоняя остатки сна. Сердце пропустило удар. Чувствуя эту внезапную, зловещую перемену в его осанке, Илдея резко, но плавно приподнялась на локте, вглядываясь в его лицо с затаенным страхом.Илдея приоткрыла глаза, и в тишине спальни ее голос прозвучал едва слышно, шелестя сухими листьями по подушке: — Что-то случилось?

Кемстрон склонился ближе, и в его взгляде мелькнула непривычная, тяжелая тень. — Болит что-то? — его голос прозвучал неожиданно заботливо, обволакивая ее прохладную комнату.

Она слабо покачала головой, чувствуя, как веки наливаются свинцом. — Нет, просто слабость и ко сну клонит. Как там... она?

При этом вопросе уголки губ мужчины невольно, почти мечтательно приподнялись, выдавая его с головой. И в душе графини тут же поднялась тихая, обжигающая волна горькой, удушливой грусти. Немой, затаенный вопрос застыл внутри тяжелым камнем: стал бы он изменять ей, если бы их тела по-прежнему делили одну постель? И тут же, с безжалостной ясностью, она ответила себе сама — скорее всего, Кемстрон по-настоящему влюбился, а не просто искал пустой плотской близости.

И от этой мысли Илдею сковало ледяным оцепенением. Почему он может позволить себе любить хотя бы так? Она годами смиренно несла свой тяжелый крест, принимая долг как единственную опору: уважала мужа, беззаветно любила детей... Вот только теперь ее терзали мысли о том, что она осталась абсолютно, звеняще одинокой даже в самом сердце собственной семьи. И это причиняло ей глухую, невыносимую боль.

Вместе с тем пришло тихое, непоколебимое откровение: даже если бы здоровье позволяло — она бы всё равно не стала изменять Кемстрону. Возможно, в ней просто не хватало того опасного бунтарства и слепой страсти, что заставляют людей сжигать чужие жизни ради мимолетного огня. Мысли Илдеи, уставшие кружить вокруг её собственного одиночества, вдруг мягко переметнулись на детей, словно ища спасения в прошлом. Перед её внутренним взором ожили картины давних лет. Норби в раннем детстве почти ничего не ел — худющий, прозрачный мальчишка с огромными, сияющими от любопытства глазами, который вечно прятался по углам с книгами. Кальвирна же, напротив, была настоящей пухлощекой принцессой, с важным, напыщенным видом вышагивающей по длинным коридорам поместья, требуя к себе всеобщего внимания.

В какой же именно момент они неуловимо поменялись местами? Когда это хрупкое зеркало перевернулось? И вот теперь выросшая Кальвирна словно вихрь носится по миру, сжигая всё на своем пути, а мягкий, тихий Норби чинно и осторожно ступает по тем же коридорам, боясь нарушить вековой покой. Всё это казалось злой, издевательской насмешкой богов: получить мягкотелого сына-наследника и дерзкую, дикую дочь-бунтарку, с которой не справлялся никто.

Вот только можно ли было всерьез утверждать, что их семья могла сложиться как-то иначе? Может, им следовало быть с детьми строже, затягивать гайки, рубить на корню любые проявления своенравия? Впрочем, горько усмехнувшись про себя, Илдея поняла: что теперь об этом говорить? Прошлое заросло мхом, а настоящее уже не переписать.

— У нее все хорошо, спасибо, — тихо произнесла графиня, возвращаясь из глубин памяти. — А еще девочек пригласили...

Приподнявшись на локтях, превозмогая тупую слабость в теле, она дрожащими пальцами взяла со столика небольшую, пахнущую дорогими чернилами записку и протянула мужу.

Кемстрон взял бумагу, и по мере того, как его глаза скользили по строчкам, на его челе залегли глубокие, резкие тени — он нахмурился, чувствуя, как беззаботность этого дня разбивается о суровую прозу жизни. Затем он медленно поднял на жену тяжелый, затуманенный мыслями взгляд.

— Двадцатилетие? Точно, — пробормотал он, и в голосе послышалась глухая досада. — Я даже умудрился об этом забыть.

Не сказав больше ни слова, он резко развернулся и вышел из спальни. Дверь за ним закрылась с мягким, но окончательным стуком, оставив Илдею наедине с её тишиной.