Субботний отрывок

В поддержку флэшмоба Марики Вайд -- написанное за последние несколько дней:

Отец Хризостом словно не заметил ее кивка и с равнодушным видом двинулся дальше, к выходу. А Танька так и осталась стоять на месте. Последовать за ним она так и не смогла себя заставить и лишь напряженно провожала его взглядом до самой двери.

Уже стоя в дверном проеме, отец Хризостом обернулся и сделал приглашающий знак рукой. Пересилив себя, Танька кивнула в ответ. Но с места она так и не двинулась. Мысль о том, чтобы оказаться один на один с этим человеком, сразу и скользким, и зловещим, одновременно и пугала ее, и вызывала отвращение.

Но едва дверь за отцом Хризостомом закрылась, Таньку словно отпустило наваждение. Первым делом она глубоко вдохнула. Затем обвела взглядом зал. Сразу увидела на соседней скамейке Гунтариха: тот неподвижно сидел, хмуро опустив голову.

«Может, позвать Гунтариха с собой?» – вдруг пришло Таньке в голову. Но идею эту тут же пришлось отбросить. Отец Хризостом явно не хотел свидетелей – иначе зачем бы он заговорил с ней на славянском языке, непонятном для местных жителей? А значит, рассчитывать ей можно было только на себя. «Надо все-таки идти, – мысленно сказала себе Танька. – Ну сколько еще можно тянуть время?!»

* * *

То ли петли были очень хорошо смазаны, то ли Танька толкнула дверь нерешительно и оттого осторожно, но распахнулась та совершенно бесшумно. В тот же миг на Таньку обрушилась волна уличного воздуха, горячего, как марево над очагом, и пропитанного тяжелым запахом гниющей рыбы. Солнце режущей болью ударило по глазам, наполнило их слезами. Непроизвольно Танька зажмурилась. Боль не прошла, разве что сделалась чуть слабее, а перед глазами заколыхались переливчатые многоцветные пятна.

– Дра́го ми е што се согласи́ да говори́ш со мене́, дщери моя, – послышался совсем рядом вкрадчивый голос отца Хризостома. Непроизвольно Танька вздрогнула. Странное, полупонятное наречие в сочетании с этим голосом вновь пробудило в ее памяти пугающие картины мерсийского плена и долгого бессмысленного допроса. Разом сделалось не по себе.

– Что вы хотите от меня, почтенный викарий? – холодно произнесла она, сразу перейдя на греческий.

– Господь с тобой, дочь моя. – Греческая речь в устах монаха зажурчала ласковым весенним ручейком. – Что может требовать смиренный служитель церкви от порфирородной девы? Разве что попросить ее не считать его своим врагом. Времена изменились, магнифика. И у святой ортодоксальной кафолической церкви, и у обоих Константинов – базилевса Рима и императора Африки, да дарует Господь долгую жизнь им обоим, – и у хранительницы Придайна враг теперь один и тот же – нечестивая колесная ересь.

«А маме он долгой жизни не пожелал», – невольно отметила про себя Танька. Но, конечно, вслух этого не произнесла.

– Да, «колёсники» – это страшно, – с усилием выговорила она и замолчала. Конечно, ей было что к этому добавить: и о вырезанной коптской деревне, и о чуть не принесенном в жертву сыне Моники. Но делиться с отцом Хризостомом не хотелось ничем.

А тот согласно кивнул ей, а затем широко перекрестился и тяжело вздохнул.

– Несчастные заблудшие души, – печально вымолвил он. – Заблудшие и искалеченные. И ведь ересь эта добралась уже до Придайна.

«Странно, этот человек уже второй раз называет мой остров камбрийским именем, – пришло в друг в голову Таньке. – Не Оловянным, не Британией. Интересно, зачем? Неужели он надеется, что я от этого буду ему больше доверять?»

– До Придайна? – безотчетно переспросила она.

– Увы, это так, магнифика, – скорбным голосом подтвердил отец Хризостом. – Здесь, в Ликсусе, объявился некий бритт по имени Родри, называющий себя, грешно сказать, епископом Четверых.

И тут сердце у Таньки екнуло. Родри! Дошутился, выходит... Не удержавшись, она тихо, но все равно отчетливо охнула.

– Да-да, дочь моя, – кивнул отец Хризостом. – Хуже того, он разгуливает по городу вдвоем с беглым солдатом – соплеменником аксумского ересиарха. И при этом, – тут монах сделал паузу и выразительно посмотрел на Таньку, – рассказывает всем, что служит не кому-нибудь, а тебе, магнифика.

Хуже от услышанного Таньке уже не стало – потому что и без того было так плохо, что дальше некуда.

– Мне?.. – растерянно пробормотала она. И тут же безотчетно продолжила: – Ну да, он ведь дал мне клятву...

Отец Хризостом покачал головой и печально вздохнул.

– Разумеется, я ни на миг не поверил столь гнусному навету на тебя, дочь моя, – негромко продолжил он. – Но вот сам этот бритт...

– Нет-нет!.. – опомнившись, испуганно воскликнула Танька. – Поверь мне, никакой Родри не «колёсник», всё это просто неудачная шутка...

– Я и не сомневаюсь в этом, магнифика. – Отец Хризостом кивнул, чуть приметно улыбнулся. – Шутка, конечно же. И я непременно постараюсь убедить в этом и препозита, и его помощника.

Нет, доверия к отцу Хризостому у Таньки, разумеется, не прибавилось. И все-таки она торопливо кивнула. Потому что больше надеяться ей было сейчас не на кого.

– Так что не беспокойся, дочь моя, – продолжил между тем тот. – Будь крепка в вере, молись – и с Божией помощью мы непременно вызволим его из беды – как уже вызволили моряка.

– Моряка? – недоуменно переспросила Танька. И тут же сама себе ответила: – А, сэра Эвина...

– Вот именно. – Отец Хризостом пристально посмотрел на нее, загадочно усмехнулся. – Только и ты не подводи меня, уж пожалуйста!

«Ну вот, – хмуро подумала Танька. – Кажется, сейчас я узнаю цену спасения и Эвина, и Родри, и Ятти...» Как же не хотелось ей продолжать разговор с этим скользким монахом, тем более – вступать с ним в сговор, несомненно, постыдный, а может быть, и преступный! Однако другого выхода у нее, похоже, не было.

– И что же вы от меня хотите... – выдавила она из себя и, запнувшись, с трудом договорила: – отче?

Отец Хризостом быстро смерил Таньку взглядом, губы его тронула легкая усмешка. Но уже через мгновение лицо монаха сделалось серьезным.

– Во-первых, магнифика, – жестко произнес он, – о моей давней миссии в Британии – никому ни слова! Тайных приверженцев «колёсной» ереси здесь гораздо больше, чем может показаться. Не шутников, как этот твой Родри. Настоящих. И они не преминут истолковать твои слова так, что это обернется бедой не только для меня, но и для тебя тоже. Помни: враг у нас общий!

– Я поняла, – упавшим голосом вымолвила Танька. – А во-вторых что?

Отец Хризостом снова улыбнулся – ласково, доброжелательно, совсем по-отечески.

– А во-вторых, дочь моя, – продолжил он после недолгой паузы, – ты доверишься мне во всём, что касается судьбы этих британцев. И больше никаких вмешательств в ход суда, никаких речей в их защиту. Потому что одно неосторожно сказанное слово может стоить им жизни – и даже я не смогу их спасти.

На этот раз Танька от кивка удержалась – потому что отчетливо ощутила в словах монаха потаенную неправду. Звучала его речь очень гладко, очень убедительно – и очень неискренне.

Вот только в чем именно эта неправда состояла, Танька никак не могла понять.Под жарким африканским солнцем голова у нее работала всё хуже, зато кружилась и болела всё сильнее. Сейчас Танька задыхалась от жары и почти ослепла от яркого света. Как назло, отец Хризостом стоял против солнца, а она, связанная твердо усвоенными правилами приличия, не смела ни отвернуться от него, ни даже полностью зажмурить глаза.И всё, что ей оказалось под силу, – это произнести наконец вслух то, что тревожило ее всю дорогу от сарая до зала суда:

– А про Ятти я им сказать могу?

Нет, Танька, конечно, не думала, что этот человек, объявивший «колёсников» своими врагами, тут же решит спасать несчастного дурачка, помеченного, как клеймом, их знаком. Да и христианского милосердия от отца Хризостома она тоже не ждала – разве что надеялась, что тот вступится за него из каких-нибудь своих соображений. И все-таки оказалась обескуражена его ответом:

– Магнифика, кто это такой – Ятти?

Пару мгновений Танька ошарашенно молчала. Услышанное не укладывалось в ее голове.

– Но... – вымолвила она наконец. – Разве вы не знаете, как зовут этих двоих?

В глазах отца Хризостома мелькнула растерянность – или Таньке, едва различавшей его лицо сквозь прикрытые веки и плававшие перед глазами цветные пятна, это лишь почудилось? Во всяком случае, уже через мгновение он вполне уверенно произнес:

– Дочь моя, разве так важно, каковы имена у изобличенных еретиков, отринувших Святую Троицу и поклоняющихся богомерзкому колесу?

И тут Таньке внезапно полегчало. Нет, жара не стала для нее менее мучительной, и солнечные лучи всё так же немилосердно жгли ей глаза. Но отец Хризостом больше не казался ей всеведущим и всемогущим. А значит, ему можно было противостоять.

– Важны не имена, отче, – твердо произнесла Танька. – Важны поступки. И намерения – даже больше, чем поступки. Человек может совершить грех по неведению, по недомыслию или по неразумности своей. Разве не заслуживает он в таком случае снисхождения?

Отец Хризостом озадаченно посмотрел на нее, нахмурился, но промолчал. А Танька, повинуясь наитию, решительно продолжила:

– Разве не Господь наш Иисус Христос сказал о тех, кто распинал его на кресте: «Отче! Прости им, ибо не знают, что делают»?