Второй том про Царя из будущего уже выкладываю.

Первые главы продолжения "Царь из будущего.Смута отменяется" готовы.Новая книга называется "Царь из будущего.Европа в огне." Царь Дмитрий Иванович кладет свою руку на весы истории.Тридцатилетняя война  в Европе будет идти по-иному.

Глава 1. Тени Архангельского собора

Тяжелый, низкий гул колоколов Ивана Великого плыл над сырой, стылой Москвой, отражаясь от свинцовых подножий низких осенних туч и оседая мелкой дрожью в сердцах тысяч людей, запрудивших Соборную площадь. Этот звон не нес в себе праздничной радости или церковного лилования. Он был скорбным, суровым и грозно-очищающим, словно первый раскат весеннего грома, призванный смыть с Российского государства многолетнюю грязь Смуты, предательства, клятвопреступлений и братоубийственной крови.

В полумраке Архангельского собора, среди мерцания сотен пудовых восковых свечей и сизого, густого, пахнущего смирной и ладаном дыма, высились три гроба, обитых черным бархатом с широким золотым шитьем по краям. Государь Дмитрий Иванович лично отдавал нетерпящий возражений приказ: перевезти останки царя Бориса Годунова, его венчанной супруги Марии Григорьевны и юного, безвинно растерзанного заговорщиками царевича Федора из убогой, полузабытой могилы в Варсонофьевском монастыре сюда, в царскую усыпальницу Рюриковичей и Калитичей.

Дмитрий стоял у самого изголовья старого царя, неподвижный и изваянный из темного камня, облаченный в тяжелое траурное платно из глухого черного сукна. Его широкий, разворотливый плечевой пояс и прямая спина резко выделялись на фоне сгорбленных, суетливо крестящихся фигурок придворных. Вокруг государя замер весь цвет московской аристократии — бледные, прячущие бегающие глаза под соболиными шапками князья, бояре и думные воеводы. Многие из тех, кто сейчас истово бил поклоны, шептал покаянные молитвы и пускал по ухоженным бородам скупую слезу, всего десять лет назад с жадной торопливостью делили отписанные вотчины низложенных Годуновых, заискивающе кланялись самозванцам и с холодной ухмылкой наблюдали, как московская чернь тащит тела царской семьи по грязи.

Дмитрий прекрасно знал истинную цену этому боярскому благочестию. Его ум, отточенный в жестоких реалиях совершенно иной, будущей эпохи, работал с холодной, математической точностью кризисного управляющего. Перезахоронение Годуновых не было с его стороны жестом сентиментальной жалости или религиозного искупления. Это был тонкий, хирургически точный и беспощадный политический расчет. Воздавая высшие царские почести Борису, избранному когда-то законным Земским собором, Дмитрий вбивал железный, невыдергиваемый клин в самый корень боярской вольницы и мятежного своеволия.

Он ясно, наглядно и непреклонно демонстрировал всему царству — от последнего посадского ремесленника в Новгороде до знатнейшего князя в Кремле: помазанник Божий, принявший венец по воле земли Русской, неприкосновенен. Любая рука, поднятая на венчанного государя или его потомство, будет неотвратимо отсечена вместе с буйной головой, сколько бы лет ни прошло с момента преступления, какие бы союзы ни заключались и в каких бы глубоких норах ни прятались изменники.

Архимандриты и епископы вели заупокойную литию, тянули длинные, печальные гласы, а Дмитрий медленно переводил взгляд с резных каменных надгробий древних великих князей на живые лица своих подданных. Вот стоит князь Воротынский — губы поджаты, пальцы нервно комкают край бархатной феррязи. Вот замерли братья Салтыковы, чья родня в свое время охотно переметнулась в тушинский лагерь к Вторуму Самозванцу. В их глазах читался не столько страх Божия суда, сколько животный, леденящий ужас перед человеком, который сейчас правил Кремлем.

Царь чуть повернул голову. Чуть позади него, затянув руку в перчатку из тонкой лосиной кожи, стоял глава Военного приказа, воевода Михаил Скопин-Шуйский. Его молодое, породистое лицо с внимательными, умными глазами сохраняло абсолютное спокойствие, но рука привычно покоилась на рукояти тяжелого палаша нового драгунского образца. Скопин был одним из немногих, кто понимал истинный замах государевых реформ. Он знал: эта церковная служба — лишь пролог к большой чистке, без которой невозможно строить новую армию, возводить заводы на Урале и готовить победоносный бросок к берегам Балтики.

Когда последние звуки разрешительной молитвы растаяли под высокими сводами собора и певчие замолкли, Дмитрий сделал шаг вперед. Он положил широкую ладонь на край гроба царевича Федора — юноши, которому не суждено было править, но чья гибель стала страшным уроком для всей державы.

Повернувшись к замершей свите, государь обвел бояр тяжелым, пронизывающим насквозь взглядом. В соборе повисла такая абсолютная, звенящая тишина, что стало слышно потрескивание восковых свечей и тяжелое, прерывистое дыхание старого князя Мстиславского.

— Смотрите хорошо, бояре и князья, — голос Дмитрия, негромкий, лишенный театрального пафоса, но наполненный сжатой сталью, гулким эхом разнесся под древними фресками. — Царь Борис принял шапку Мономаха не татьбой и не обманом, а по законному изволению Земского собора и всей земли Русской. И тот, кто пролил кровь его дома, кто тащил невинного отрока на веревках и душил его в кремлевских покоях, тот пролил кровь самой державы нашей.

Бояре молчали, потупив взоры в каменные плиты пола. Ни один не посмел поднять глаз на государя.

— Мы долго терпели смуту, — продолжил Дмитрий, делая шаг вдоль строя знати. — Мы прощали ошибки, совершенные по безумию или слепоте в годы всеобщего шатания. Но клятвопреступление и цареубийство прощению не подлежат. Отныне так будет с каждым: законному государю, кто бы он ни был, — вечная память, честь и послушание до последнего вздоха. А изменникам, татям и тем, кто мнит себя вправе переступать через крестное целование ради боярской выгоды, — плаха, тлен и безымянная яма.

Царь сделал короткий жест Скопину-Шуйскому:

— Поднимайте гробы. Выносите с честью. И пусть звонят во все колокола, дабы вся Москва слышала: время смуты закончилось навсегда. 

остальное на бусти.