Выхожу один я на дорогу

Ну, не совсем один.

Но в приличном фэнтези без дороги никак - поначалу вообще все куда-то идут.

В первой книжке у нас есть глава, которая так и называется, "Дорога".

Врот её кусок по случаю нового флешмоба от БэнгБэнг: https://author.today/post/906195?c=43122216&th=43122216

Один летний месяц Дороги изменил Фран больше, чем последние полгода. Она вытянулась, расправились плечи, исчез взгляд исподлобья. И она стремительно хорошела, чем вызывала насмешки Хлая, парнишки, который служил тому же хозяину и первое время учил её ухаживать за лошадьми. У Хлая были ловкие ручищи, рот до ушей и рябое лицо.

— Был бы наш хозяин чуть современнее, мой красавец, он бы нашёл для тебя занятие поинтересней, чем таскать воду и латать мешки. Сколько можно тратить время и деньги на дорожных шлюх и гостиничную прислугу? Брал бы пример с затейников Чёрной Земли — и всем мороки меньше.

— Вот сам его и соблазняй.

Хлай толкает её в бок и долго хохочет, вытирая слёзы. Фран сердито сверкает глазами, но в душе она довольна — никто вокруг даже не подозревает правды. И сама она всё реже думает о своей изначальной женственности как о правде, настолько срослась с новой ролью. Конечно, есть некоторые неудобства — с мытьём, например, или естественными надобностями, — но люди довольно легко привыкают к чужим нелепым привычкам, особенно если наврать про зарок или местный обычай. Легче, чем доверяют столь невероятным подозрениям.

Хлаю пятнадцать. И он уже скоблит бритвой редкую золотистую щетину и заглядывается на девушек. А девушки обмирают от Фран. Вот он и злится. Хотя не дурак, понимает, что всерьёз обижаться глупо, и скорее жалеет товарища, чем завидует. Тот-то от девок шарахается, как от чумных.

Хлаю даже нравится этот новый парень. Молод и бестолков, но от работы не бегает, особо не умничает и в чужие дела не лезет. Дерётся плохо — пришлось немного поучить, а с лошадьми освоился быстро, и они его любят — неужто тоже за ангельскую красоту. Только глазки-то не ангельского чину. Бабка Хлая всегда говорила, что такие глаза к беде и скорой смерти: «Двоедушников глаза, одержимых. Берегись их». Ну да что с неё, старой, взять. Померла уж, небось. Жаль.

— Тихая ночь, — говорит он Фран, — и управились рано. Покатаемся?

— А нелюдь ночная?

— Сказки, малыш. Деток пугать.

Фран не совсем уверена насчёт сказок, но спорить не будет. Они берут двух лошадок помоложе. У Хлая на поясе короткий меч. В небе полная луна, и на Дороге светло, особенно когда костры их стоянки остаются далеко позади. Виден каждый камешек. Этот участок Дороги хорошо сохранился, даже несколько оплывших столбов с подобиями человеческих лиц и непонятными древними надписями.

Почему-то сегодня они никуда не свернули — ни мокрая трава, ни лес, ни ночная река не манили их. Ночь была тиха, но не добра, и прогулка казалась им разведкой — так насторожены были все чувства. Фран первая заметила огни впереди — чужой лагерь — и она же первая почуяла неладное.

Запах смерти в воздухе и чего-то ещё, безумно и противоестественно притягательного. Мелькание теней, далёкие крики — всё говорило о нападении на купеческий караван. Они переглянулись и бросили своих лошадок вперёд. Можно было поступить умнее — вернуться к своим и предупредить об опасности, а не лезть в резню. Но они не стали об этом думать. Там умирали такие же люди Дороги. И когда, наконец, всадники достигли чужих костров, глазам их открылось зрелище страшное и непотребное.

Атаковали торговцев не разбойники.

Тут-то Фран и пожалела о своём недавнем любопытстве. Век бы не видать ничего подобного.

Нападающие не были людьми, но животными они не были тоже. Слишком большие головы, мощные лапы, высокие загривки и очевидное упоение бойней выдавали оборотней. Чудовищные челюсти рвали живое мясо. Ночь из светлой и прозрачной вмиг сделалась мутной и душной.

Хлай со своим коротким мечом соскочил с коня и кинулся на помощь людям. Но силы были неравны: нападавшие скорее развлекались, оборонявшиеся держались из последних сил.

Фран озиралась по сторонам, решая, что предпринять. Безоружная, если не считать ножа, она не хотела глупо подставлять опасности ни себя, ни лошадь. Тварей было не так уж много, но, сильные и наглые, они не знали природного звериного страха перед человеком. И перед огнём? Стоило проверить. В лагере горели костры. Возле ближайшего Фран спешилась и, схватив первое, что попалось под руку — какое-то покрывало и толстую кривую ветку, — сунула в огонь. Тряпка занялась сразу, а ветка, казавшаяся более серьёзным оружием, загораться не хотела.

Вскрикнул от боли Хлай.

Фран не обернулась. Пелена гнева поднялась перед её глазами.

— Ты, — сказала она ветке угрожающе, хрипло и властно. — Гори!

Под напором тяжёлой тёмной силы рушились неведомые плотины внутри её тела, в висках шумела кровь.

— Гори! — Её крик взметнулся вверх и отвлёк внимание оборотней от жертв, и когда она повернулась к ним с факелом в одной руке и куском пылающей материи в другой, то встретила их взгляды, шесть или семь пар фосфоресцирующих огоньков.

Она успела сделать несколько шагов, больше ей не дали — все они вдруг окружили её беспокойным хороводом, уклоняясь от выпадов её «оружия», но всё же не очень далеко, деловито переговариваясь, тихо и невнятно, на своём людоедском языке.

Догорев, покрывало обожгло ей руку, и Фран отшвырнула его в одну из теней хоровода. 

— Сестра, — раздался укоризненный получеловеческий голос, — сестра, зачем ты так с нами?

И другой голос подхватил:

— Разве эта падаль тебе дороже, тебе, госпоже превращений и волшебства?

— Ты нашей крови, дитя, меняющее обличье.

— Чуете эту кровь, братья? Может статься, мы нашли что-то особенное.

— Принцесса в изгнании, наследница в неведенье...

— И с ней сокровище...

— Не будем спешить.

Они уселись вокруг неё, оказавшись всего лишь на голову ниже.

— Вы врёте. Зачем? Чтоб не скучно было ждать, когда погаснет ветка?

— Ветка! Ты посмотри на неё хорошенько. Как ты зажгла её, милая? Дерево сырое, и зелёный лист болтается. Плоховато видишь в темноте? А могла бы. Ты и магия — как ручей и вода. Ты не знала, что рождена для свободы, девочка?

Фран строптиво передёрнулась:

— Почему ты называешь меня девочкой?

— Оборотень всегда распознает оборотня. Звери знают, что говорит тело на языке ветра. Ты выглядишь как мальчик, а пахнешь юной девой, не знавшей мужчин, мало того, лишь наступающим утром твоя женская природа будет удостоверена красной печатью, что обновляется с каждой луной. Кровь к крови. Останешься с нами? Мы бы заботились о тебе, благородное дитя.

— Вы чудовища.

— Да. А ты разве нет? Грех себя обманывать. Но воля твоя. Мы уходим. Ты испортила нам праздник Луны, и всё равно нам будет приятно вспоминать о нашей встрече. Она — знак скорых перемен.

И стая сорвалась с места и скрылась в темноте почти бесшумно.

«Это неправда, — проносилось в голове Фран, — кем бы они меня ни считали, я никогда не стану чем-то настолько нечеловечески ужасным, уж я-то должна знать лучше», — и к сердцу подступала головокружительная слабость — заглядывая в собственную душу, она не находила ничего, за что можно было ухватиться, в чём быть уверенной наверняка.

Она шла навстречу Хлаю, и на её плечах лежала тяжесть неведомой преступной тайны, а глазам была уже знакома набегающая дымка виноватой уклончивости, с тем большим упрямством она твердила себе, что не верит в свою порочность, в злое безумие своей судьбы.

Рана Хлая оказалась неприятной, но не опасной: длинно и уродливо рассечена кожа на плече, но и только. Он тяжело дышал и вопросительно заглядывал в лицо Фран, когда она пеленала его руку полосой, с треском оторванной от подола своей рубахи. 

Незнакомцам пришлось лихо: трое были мертвы, остальные изранены и подавлены происшествием.

Хозяин каравана находился при смерти, распоротые бок и живот не оставляли надежды. Слабым прерывистым голосом он отдавал какие-то указания, все сгрудились вокруг. Подошли и молодые чужаки.

И тут случилось непонятное: при виде Фран глаза чужого умирающего мучительной смертью человека вдруг прояснели, и он заговорил быстро, настойчиво и ласково:

— Энтреа, сынок... Всё же довелось тебя увидеть. Ты здесь. Как это странно и как хорошо... Ты смог ускользнуть от этой женщины. Она страшная женщина, твоя мать. Она и не мать тебе вовсе. Ифриду взяли служанкой в дом для помощи по хозяйству за пару дней до того, как Сана разрешилась тобой. А потом ты родился, и Сана, моя голубка, покинула этот свет. Я так виноват, Энтреа. Эта женщина околдовала меня. Но ты — теперь ты на свободе. Твою мать звали Сана, запомни это. Прости меня, сынок. Сиротство или злая мачеха из сказки были бы для тебя лучшей долей...

И торговец уронил голову. Его взгляд больше не был взглядом живого человека.

— Наверное, он так хотел увидеть сына, — задумчиво произнесла Фран, — что Господь послал ему этот последний утешительный обман.

— Значит, ты не Энтреа?

Фран мотнула головой:

— Сегодня все принимают меня за кого-то другого. Но мне действительно не мешало бы знать, кем была моя настоящая мать.

Когда они возвращались, опустошённо и тупо глядя перед собой, Хлай прервал затянувшееся молчание осторожным вопросом:

— Не слишком ли много вокруг тебя совпадений, красавец?

— Думаешь, мне это в радость?

— И когда это всё началось? Давно так?

— Не знаю. Всю жизнь.

— А дальше?

— Монастырь. Край Пустыни. Это если доберусь. Повезёт.

— Ты хочешь стать Псом? Я видел такого однажды. По-моему, они никогда не улыбаются. И они ненавидят женщин.

— Вот как, — отстранённо отвечает Фран, прислушиваясь, как незнакомая тянущая боль просыпается глубоко внутри живота. 

Ощущение словно бы идёт из глубокой древности, сквозь чужие прежние жизни присоединяя её к неведомой цепочке поколений. Голос и сила крови, давно ставшей землёй, отзываются в её крови.

...И она думает: вот на что это похоже — быть женщиной.